У многих современный читателей возникает законный вопрос: как могли русские люди в XIII веке встать под знамена монгольских завоевателей и сражаться против собственных княжеских дружин? Речь идёт о бродниках — вольных жителях причерноморских и донских степей, которых многие историки считают прямыми предшественниками казачества.
Кто такие бродники
Само их имя говорит о многом — оно происходит от слова «бродить», то есть скитаться, жить без постоянного пристанища. Основу этого степного сообщества составляли, судя по всему, русские вольные люди, бежавшие с севера от княжеской власти, холопства или суда. Это был своеобразный социальный и этнический котёл, в котором, помимо славян, могли вариться остатки хазар, аланов, половцев и других народов степного пограничья.
Византийский историк Никита Хониат и вовсе считал их потомками древних тавроскифов. Русский учёный Лев Гумилёв видел в них результат смешения славян с осколками Хазарского каганата. А Василий Татищев называл бродников особым «русским племенем», сознательно ушедшим на вольные земли от власти князей. Объединяло их одно: жизнь на окраине мира, где не было ни барина, ни церковного попа, а закон писался силой оружия и волей товарищей.
«Всякий сброд» или вольное воинство?
Отношение к бродникам в истории всегда было двойственным. Одни видели в них героев вольного степи, зародыш будущего казачьего братства. Другие — и таких было большинство — клеймили как беспринципных головорезов и наёмников.
Николай Карамзин в своей «Истории государства Российского» называл их скопищем русских, финно-угорских и венгерских бандитов, которым лишь бы не пахать землю. Сергей Соловьёв поддерживал эту точку зрения, считая бродников организованной преступной группировкой, продававшей свою саблю то русским князьям, то их врагам-половцам. Фламандец Гильом де Рубрук, побывавший в ставке Батыя, оставил о них нелестный отзыв, назвав «всяким сбродом» и воинственными отщепенцами.
Но за этим пренебрежением скрывался простой факт: бродники были профессиональными и грозными воинами. Их земли, простиравшиеся, видимо, до самых Балкан, были сильны не числом, а умением постоять за себя. Они вели свою, независимую политику. В 1217 году их армия помогла болгарскому царевичу Ивану Асеню II вернуть себе трон, семь месяцев осаждая столицу Тырново. Они регулярно отбивались от набегов половцев и не гнушались участвовать в междоусобных разборках русских князей — за хорошую плату или в угоду своим интересам.
Русские против русских
Вот мы и подходим к главной загадке: битве на реке Калке в 1223 году. Как вышло, что при первой же встрече с неведомыми монголами бродники без колебаний встали на их сторону против объединённого русско-половецкого войска?
Причины, скорее всего, были глубоко прагматичными и горькими.
- Месть и расчёт. За долгие годы жизни в степи у бродников накопились свои счёты и к половцам, и к некоторым русским князьям, чьи дружины могли совершать карательные походы на вольные поселения. Появление мощной новой силы — монголов — они могли воспринять как исторический шанс свести старые счёты.
- Политический выбор «вольницы». У них не было своей, единой Руси. Были конкретные князья, с которыми могли быть враждебные отношения. Противостояние с соседями было для них привычной нормой, и монголы в этой ситуации выглядели не врагами русского народа (такого понятия тогда не существовало), а могущественными союзниками в локальной войне.
- Личность воеводы. Летописи донесли до нас имя воеводы бродников — Плоскыни (Плоскини). Именно он, согласно Ипатьевской летописи, хитростью выманил из крепости и предал в руки монголов киевского князя Мстислава Романовича. Для такого рискованного и бесчестного с точки зрения княжеской морали поступка нужны были очень веские личные причины — старая обида или месть. Его знание тактики и слабостей русско-половецкого войска стало для монголов бесценным даром и во многом предопределило страшное поражение.
Получается, выбор бродников — это не абстрактное «предательство родины», а осознанный выбор конкретного воинского братства, жившего по ту сторону княжеских законов и понятий. Они дрались не «против русских», а против конкретных княжеских дружин, которые для них самих были врагами. Их история — это ранняя, жестокая и противоречивая глава в долгой летописи русского вольного пограничья, который всегда искал свою правду и свою волю, даже ценой союза с чужеземным завоевателем.
