Потерянные секунды, изменившие траекторию
Всё шло по плану ровно до 67-й минуты полёта. В этот момент должна была включиться тормозная двигательная установка. Она включилась, но сработала нештатно: импульс оказался слабее расчётного. Вместо необходимых 136 метров в секунду двигатель погасил скорость лишь на 132.
Всего 4 метра в секунду разницы. Казалось бы, мелочь. Но эта «мелочь» изменила всё.
Корабль пошёл по другой траектории. Перед входом в плотные слои атмосферы «Восток» начал беспорядочно кувыркаться со скоростью один оборот в секунду. Сам Гагарин назвал это состояние «кордебалетом»: «Всё кружилось. То вижу Африку, то горизонт, то небо. Только успевал закрываться от Солнца. Я поставил ноги к иллюминатору, но шторки не закрывал — мне было интересно самому, что происходит».
Из-за неполной выдачи импульса не произошло своевременное разделение отсеков. Спускаемый аппарат входил в атмосферу в связке с приборным отсеком — это создавало дополнительный риск. Лишь через 10 минут, когда корабль уже врезался в плотные слои на высоте 110 километров, автоматика наконец разделила блоки.
«Я горю. Прощайте, товарищи!»
Перегрузки в этот момент были чудовищными. Гагарин балансировал на грани обморока — в глазах плыло и серело. А потом он взглянул в иллюминатор и увидел, что капсула объята пламенем, а по стеклу течёт струйка расплавленного металла.
Это был, пожалуй, единственный миг за весь полёт, когда самообладание едва не покинуло первого космонавта. Он не знал, что обшивка корабля должна гореть при входе в атмосферу — это предусмотрено конструкцией. Но он был первым, кто видел это своими глазами. В эфир ушло: «Я горю. Прощайте, товарищи!».
К счастью, паника оказалась ложной. На высоте 7 километров сработала система катапультирования, и Гагарин благополучно приземлился в Саратовской области, у деревни с символичным названием Смеловка. Правда, вместо расчётного района в Куйбышевской области он оказался на 800 километров западнее.
Три конверта и возможная посадка в США
Но самое страшное, о чём не говорили вслух, — Гагарин вообще мог приземлиться за пределами СССР. Как позже признавал глава Роскосмоса В.А. Давыдов, «теоретически это было вероятно. Он мог приземлиться в любом месте, над которым летел».
Снижаясь, Гагарин пролетал над Африкой. В иллюминатор он отчётливо видел северное побережье континента и Средиземное море. До советской границы оставались тысячи километров, и космонавт мысленно готовился к худшему: «Прикинул, что всё-таки сяду. До Советского Союза ещё тысяч шесть километров, а сам Советский Союз — тысяч восемь. Где-нибудь на Дальнем Востоке сяду».
Но самым неприятным вариантом для властей была бы посадка в США или другой недружественной стране. На этот случай существовала секретная инструкция.
В день полёта редакции газет, ТАСС и телевидение получили три пронумерованных конверта. В первом лежало сообщение о триумфе, во втором — о гибели космонавта, в третьем — об аварии и экстренном приземлении с призывом к правительствам мира помочь в поисках.
Гагарину выдали специальное удостоверение, чтобы его не приняли за шпиона. А резолюция ООН 1959 года, хоть и не обязывала страны спасать космонавтов напрямую, задавала общий тон международного сотрудничества в космосе, на который СССР мог апеллировать.
К счастью, ни один из трёх конвертов не пригодился. Гагарин сел на родной земле, пусть и не совсем там, где планировали баллистики. Одиннадцать нештатных ситуаций остались за кадром триумфа. А сам Юрий Алексеевич ещё долго вспоминал те 10 минут «кордебалета», когда его жизнь висела на волоске, а мир, кружась в иллюминаторе, мог стать последним, что он видит.
