Грех или необходимость: в каких случаях половые связи русских женщин не считались блудом
В русской деревне отношение к супружеской верности было куда сложнее и тоньше, чем можно предположить. Далеко не всякую связь замужней женщины с посторонним мужчиной крестьяне осуждали и называли блудом. Жизнь диктовала свои правила, и многовековая народная мудрость умела отделять распутство от вынужденного шага, продиктованного обстоятельствами.
Солдатка, ждущая мужа
Особое отношение было к солдаткам — женщинам, чьи мужья уходили на многолетнюю воинскую службу. Срок службы в императорской армии составлял 25 лет, и молодая жена, вышедшая замуж в 15-16 лет, могла больше никогда не увидеть супруга. Он либо погибал, либо возвращался глубоким стариком, когда о супружеских отношениях речь уже не шла.
Крестьяне относились с пониманием к женщине, которая не выдерживала долгой разлуки и находила утешение на стороне. Её измену оправдывали естественными потребностями организма. Если солдатка рожала от другого мужчины, односельчане скорее жалели её, чем осуждали. Всё недовольство обращалось на мужа, который поспешил с женитьбой, не думая о том, что оставляет жену на долгие годы в одиночестве.
Вдовья доля
Похожее сочувствие вызывали вдовы — женщины, потерявшие мужей, но оставшиеся в детородном возрасте. «Не успевшие наладиться бабьим счастьем», как говорили в народе, они заслуживали жалости и понимания, если находили утешение на чужом мужском плече и даже рожали детей от этой связи. Вдовство считалось тяжёлым крестом, и осуждать женщину за попытку обрести хотя бы видимость семейного тепла никто не спешил.
Мужская немощь
Спокойно реагировали в деревнях и на так называемый блуд от отчаяния — когда муж по физиологическим причинам не мог исполнять супружеские обязанности. Женщина оставалась замужней, но не испытывала «чувственного голода» благодаря связи на стороне. В этом случае община скорее сочувствовала обоим — и жене, вынужденной искать удовлетворение вне брака, и мужу, не способному её обеспечить.
Барский произвол
Совершенно особый случай представляли собой отношения крепостных крестьянок с помещиками. Женщины, посещавшие барскую спальню по приглашению господина, не воспринимались односельчанами как блудницы — все понимали, что они идут на этот шаг не по доброй воле, а по принуждению.
Это явление было настолько распространённым, что получило даже отдельное определение — «барщина для женщины». Историк Василий Семевский писал, что многие помещики, жившие за границей, специально наведывались в свои вотчины, чтобы предаться распутной жизни. К приезду барина управляющий готовил список молоденьких крестьянок, которые потом ублажали господина. А после он уезжал, чтобы, «изголодавшись», вернуться и повторить всё сначала.
По мнению историка Бориса Тарасова, в большинстве поместий склонение к блуду носило систематический характер. Каждую ночь в барскую опочивальню согласно «заведённой очереди» отправлялась одна из крепостных. Не смея перечить господской воле, крестьяне с покорностью воспринимали такую измену, не видя в ней блуда.
Аналогичную реакцию вызывало неписаное право барина на проведение первой брачной ночи с любой невестой его имения. Помещик аргументировал своё распутное поведение снятием с девицы первородного греха, и новобрачную никто не мог назвать блудницей.
Языческая вольность
Специфическое отношение к блуду прослеживалось ещё в дохристианской Руси, когда люди жили по другим нравственным законам. По мнению фольклориста Александра Афанасьева, царивший в обществе культ плодородия накладывал отпечаток на поведение девушек, которые ублажали свою похоть без особых ограничений.
Византийский историк Маврикий Стратег, посещавший Русь в VI веке, в своих заметках отмечал вольный нрав русских девушек, без стеснения предававшихся любовным утехам до вступления в брак. В древности целомудрие девушки рассматривалось скорее не как ценность, а как свидетельство её сексуальной непривлекательности и неумения, из-за которого муж мог прогнать её из дома после первой брачной ночи.
Историк Дмитрий Иловайский отмечал, что незамужние девушки на Руси пользовались абсолютной свободой, легко сходились с юношами на языческих игрищах, могли отдаться ему в укромном месте и договориться о бегстве.
Отдельного упоминания заслуживает праздник Ивана Купалы, в ночь на который в некоторых селениях сразу же после прыжков через костёр начиналось время свального греха. Молодёжь удалялась в лес и беспорядочно совокуплялась друг с другом. По словам специалиста по народным обрядам Полины Глушковой, данная оргия не осуждалась.
Общественные бани
До 1743 года, когда по указу Екатерины Великой стали возводиться отдельные женские и мужские бани, подданные русской короны мылись в общих. Этот факт очень настораживал иностранных путешественников, не привыкших к такой простоте нравов. Византиец Велизарий, венесуэлец Франсиско де Миранда, француз Шарль Массон считали публичные бани рассадником блуда. Однако лишённые ложной стыдливости крестьянки не видели ничего предосудительного в совместной помывке с представителями противоположного пола.
По свидетельствам банного эксперта Андрея Дачника, коллективное или семейное посещение бани не носило сексуальный подтекст. Максимум, что могло произойти — флирт или специфические шуточки, но никак не разврат.
