В истории СССР есть страницы, которые до сих пор вызывают лёгкое недоумение: страна, уже раскинувшаяся на одну шестую суши, вдруг получала письма с просьбой «принять нас в свой состав». Не как союзников, не как сателлитов — именно как полноправную республику. Это были не фантазии пропаганды и не планы Кремля по завоеванию. Это были официальные обращения независимых государств, чьи руководители искренне видели в советском строе будущее для своих народов.
Тувинская Народная Республика: единственная, кому удалось войти
Самый яркий и, пожалуй, единственный полностью реализованный случай — Тувинская Народная Республика. С 1921 года, после свержения китайского и белогвардейского влияния, Тува существовала как формально независимое государство. Её признавали СССР и Монголия, хотя Китай продолжал считать эти земли своими. У Тувы были свои флаг, гимн, конституция, валюта и даже дипломатические отношения с Москвой.
11 октября 1944 года Малый Хурал ТНР принял декларацию о вхождении в состав СССР. Просьбу направили в Москву. Уже 17 октября Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил её: Тува стала Тувинской автономной областью в составе РСФСР. Процесс прошёл спокойно, почти семейно — без войск, без референдумов в современном смысле. Тувинцы видели в этом защиту от внешних угроз и путь к модернизации. Для СССР это было удобно: граница с Монголией укреплялась, а буферная зона превращалась в прямую территорию.
Сегодня мало кто вспоминает, что Тува — единственное иностранное государство, которое добровольно и полностью вошло в Союз именно как просило. Остальные случаи так и остались на бумаге.
Монгольская Народная Республика: «шестнадцатая республика» у порога
Монголия просилась в СССР неоднократно и настойчиво. Ещё в 1944 году маршал Хорлоогийн Чойбалсан, фактический лидер МНР, обратился к Сталину с официальной просьбой принять республику в состав Союза. Сталин отказал. Причины были прагматичными: нужно было сохранять хорошие отношения с Китаем (Монголия формально считалась частью Китая по советско-китайским договорённостям), а также держать буфер между советской границей и китайскими территориями. Присоединение могло спровоцировать Пекин и осложнить послевоенное урегулирование.
После смерти Чойбалсана в 1952 году новый лидер Юмжаагийн Цеденбал оказался ещё более прорусским. Он неоднократно поднимал вопрос о вхождении Монголии в СССР как полноценной союзной республики. В монгольском руководстве даже ходили разговоры о том, что МНР уже де-факто «шестнадцатая республика». Цеденбал видел в этом гарантию безопасности и ускоренную индустриализацию. Однако внутри МНРП находились противники: боялись потери даже номинальной независимости. В итоге предложение было тихо отложено.
Монголия оставалась самым близким союзником СССР — с советскими войсками, экономической помощью и почти полным копированием советских институтов. Но статус республики так и не получила. Причина была всё та же: Китай. После 1949 года Мао Цзэдун категорически возражал против любых шагов, которые могли бы выглядеть как потеря монгольских земель. Москва предпочла не обострять.
Болгария: четыре попытки стать «шестнадцатой республикой»
Самый документированный и упорный случай — Народная Республика Болгария. Здесь инициатива шла не сверху вниз, а от самого болгарского руководства. Главным двигателем был Тодор Живков.
В июле 1963 года на совещании в Москве по вопросам СЭВ Живков впервые поднял тему «экономического и политического сближения вплоть до слияния». 31 июля 1963 года пленум ЦК БКП тайно проголосовал за отправку официального письма в ЦК КПСС. 2 октября письмо ушло в Москву. В нём предлагалось создать совместный орган планирования при Госплане СССР, который бы контролировал до 50–60 % болгарской экономики, и постепенно двигаться к политическому объединению.
Хрущёв отреагировал осторожно-положительно, но без конкретики: «Может быть, федерация, может быть, конфедерация — трудно сказать сейчас». Болгарам дали кредит в 300 миллионов рублей (меньше, чем просили), создали межправительственную комиссию по экономическому сотрудничеству. Но о статусе республики речи не шло.
Живков не успокоился. В 1969 году во время визита в Звёздный городок он публично заявил: «Болгария хотела бы стать 16-й республикой Советского Союза, но кое-кто вне нашей страны считает, что сейчас неподходящая международная обстановка». В 1973 году пленум ЦК БКП принял резолюцию «Основные направления развития всестороннего сотрудничества с СССР», где говорилось о превращении двух стран в «единый организм, орошаемый единым кровотоком».
Брежнев и его окружение поддерживали экономическую интеграцию, но политическое поглощение отвергали. Причины были разные: боязнь международного скандала («советская экспансия в Европе»), экономическая нагрузка на советский бюджет, нежелание давать Болгарии статус, равный республикам Союза, и опасение, что другие восточноевропейские страны начнут требовать того же. В итоге Болгария осталась самым верным, почти «родным» союзником — «не заграница», как шутили в СССР. Но именно республикой так и не стала.
Чехословакия и другие голоса
В 1963 году первый секретарь ЦК КПЧ Антонин Новотный тоже зондировал почву: предлагал Хрущёву либо присоединение Чехословакии как союзной республики, либо конфедерацию. Идея быстро сошла на нет — слишком разные экономики, слишком сильны воспоминания о 1948 годе и опасения реакции Запада.
Были и совсем экзотические эпизоды. В конце 1970-х — начале 1980-х лидер Анголы Агостиньо Нето якобы обращался с просьбой рассмотреть вопрос о вхождении в СССР (по некоторым мемуарным свидетельствам). Но документальных подтверждений этому в открытых архивах пока нет, и тема осталась на уровне устных преданий.
Почему Москва почти всегда отвечала «нет»
За всеми отказами стоял холодный расчёт. Во-первых, экономика: присоединение новой республики означало обязанность подтягивать её уровень жизни к среднесоюзному. Болгария и Монголия были беднее большинства советских регионов — это потребовало бы колоссальных вложений.
Во-вторых, международная политика. Вступление независимого государства в СССР выглядело бы как аннексия, даже если просьба была добровольной. Это ударило бы по имиджу Советского Союза как «антиимпериалистической силы». Особенно чувствительно было в отношении Европы и Азии.
В-третьих, внутренние соображения: расширение Союза усложнило бы управление. 15 (или 16 с Карело-Финской) республик — уже сложная конструкция. Добавлять ещё — значит рисковать балансом внутри Политбюро и ЦК.
И наконец, идеология. Советский проект изначально мыслился как союз равных, но на практике Москва всегда сохраняла контроль. Полное поглощение могло породить новые центробежные силы: вчерашние «братушки» завтра могли потребовать реальной автономии.
