Дипломатическая миссия в Московию была испытанием не только политическим, но и гастрономическим. Для европейских послов, воспитанных в строгих правилах этикета, русский пир становился экзотическим и подчас шокирующим спектаклем. Богатство стола уступало в их глазах лишь диковинности нравов, а щедрость хозяев часто оборачивалась для гостей суровым испытанием.
Этикет, шокировавший Европу
Европейцев поражала сама организация застолья. Вместо индивидуальных приборов и тарелок гости, сидящие рядом, часто ели руками из одного блюда. Австрийский дипломат Августин Мейерберг с отвращением отмечал, что русские «скорее пожирают, нежели едят» — манера, совершенно неприемлемая для чопорной аристократии Запада.
Особый ужас вызывал ритуал «пожалования со стола». Государь, желая оказать высшую милость, мог отправить гостю остатки со своей тарелки или передать кубок, из которого только что отпил. Для русских бояр это было благословением, но для иностранных послов — тяжким испытанием. Лишь со временем обряд стал символическим, и вместо объедков стали дарить нетронутые яства.
Напитки: испытание на прочность
Алкогольные потоки на русских пирах были столь же обильны, как и еда. Квас, мёд, пиво и водка лились рекой, и главным критерием удавшегося застолья считалось количество гостей, «смытых» под стол. Европейцы, не имевшие подобной «подготовки», нередко становились жертвами этого гостеприимства.
В 1503 году чешский посол, перебрав с возлияниями, рухнул в обморок и несколько дней приходил в себя. В 1656 году делегация от римского императора так усердно пила за здоровье государя, что её члены проспали церемонию вручения верительных грамот.
Чеснок: «противный для немцев» дух Московии
Но главным камнем преткновения был чеснок. Эта приправа, завезённая из Византии в IX веке, стала неотъемлемой частью русской кухни. Его добавляли практически во всё: от горячих блюд до холодных закусок, а иногда даже в пиво и квас для пикантности.
Почему Ленин отдал Польше Западную Украину и Западную Белоруссию
Как отмечают историки кулинарии Павел и Ольга Сюткины, чеснока использовали так много, что все дома, включая царские покои, были пропитаны его стойким запахом, который иностранцы находили отвратительным. Этот «аромат» мешал им объективно оценить богатство русского стола. Гавриил Успенский в XIX веке писал, что именно из-за чеснока и лука европейцы «гораздо более похваляли наши напитки, нежели наши кушанья».
Отчасти эта любовь к чесноку имела практическую причину: он служил натуральным консервантом в условиях отсутствия холодильников.
«Русское масло»: вкус, рождённый необходимостью
Ещё одним испытанием для иностранных гурманов было так называемое «русское масло». Это был не привычный им свежий продукт, а топлёное коровье масло, которое в условиях отсутствия холодильников перетапливали несколько раз для долгого хранения.
Многократная перетопка убивала все сливочные нотки, придавая маслу горьковатый привкус гари. Как отмечала в XIX веке Екатерина Авдеева, оно страшно «чадило и дымилось». Русские, заедая его обилием чеснока и лука, этого привкуса почти не замечали, но для европейцев он становился ещё одним поводом для отторжения.
Кухня «на ваш вкус»
Отличался и сам подход к приготовлению. По свидетельству австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна, блюда часто подавались «неприправленными» — пресными и малосолёными. Каждый едок сам досаливал, перчил и добавлял уксус, сметану или соленья прямо за столом, создавая себе соус по вкусу. Эта практика, отмечавшаяся и русским подьячим Григорием Котошихиным, казалась европейцам признаком кулинарной неискушённости.
Французский дипломат Фуа де ла Нёвилль, получив в 1689 году от царя щедрый обед из десятков блюд, дал исчерпывающий ответ на вопрос, понравилось ли угощение: «К сожалению, французские повара так избаловали мой вкус, что я не могу более оценить другой кухни».
Таким образом, русское застолье, будучи актом гостеприимства и демонстрацией богатства, для иностранца становилось сложным дипломатическим квестом, где нужно было не спасовать перед алкогольными потоками, стойко перенести чесночный дух и тактично приспособиться к совершенно иному гастрономическому кодексу.
