Европеец из Стокгольма
Франтом Сталин не был никогда. Единственный эпизод, когда его наряд произвел впечатление на окружающих, случился еще в молодости. Михаил Монаселидзе, родственник первой жены Сталина, вспоминал: в 1906 году Сосо (так в семье называли молодого Иосифа Джугашвили) вернулся из Стокгольма, где проходила партийная конференция, «настоящим европейцем». В Швеции он обзавелся новым костюмом, фетровой шляпой и трубкой. Эффект был столь сильным именно потому, что бедное детство и годы подполья приучили будущего вождя к предельной скромности.
В последние десятилетия жизни гардероб Сталина стал богаче, но не изысканнее. Описи, составленные на «ближней даче» после его смерти, фиксируют: два кителя, два серых френча, несколько пар брюк, плащ, пальто. Из головных уборов — фуражки и, на память о туруханской ссылке, шапки-ушанки. Многие вещи были заношены, чинены, и расставался с ними хозяин неохотно — как все немолодые люди, привыкшие к удобству.
Армейской службы за плечами Сталина не было. Но, как и многие его сверстники, прошедшие через Гражданскую войну, он на всю жизнь сохранил пристрастие к полувоенному покрою. Для повседневности — френчи и кители, для особых случаев — маршальский мундир. Именно в нем он принимал Парад Победы 24 июня 1945 года.
Звание, от которого отказывались
27 июня 1945 года, через три дня после парада, Президиум Верховного Совета СССР присвоил Сталину звание генералиссимуса. Реакция вождя была, мягко говоря, сдержанной.
Звание это в советской традиции не прижилось. Оно тянуло «царским режимом» и стариной — до Сталина в отечественной истории его носили лишь четверо, включая Меншикова и Суворова. Иосиф Виссарионович поначалу отказывался, не видя для себя нужды в дополнительных регалиях. Его авторитет и без того был абсолютным.
По легенде, переломил ситуацию маршал Рокоссовский. Явившись к Сталину, он будто бы заметил: «Товарищ Сталин, вы маршал, и я маршал. Вы меня даже наказать не сможете!» Аргумент подействовал.
Опереточный павлин
Раз звание утверждено, следовало утвердить и новую форму. За разработку взялись в службе тыла Красной армии, и результат оказался… специфическим.
Начальник Генерального штаба Сергей Штеменко оставил в воспоминаниях живую сцену. Однажды, придя в Кремль с докладом, он увидел у дверей сталинского кабинета главного интенданта армии генерал-полковника Драчева. Тот стоял в одеянии, которое Штеменко и его спутники сперва приняли за опереточный костюм:
«Мундир был сшит по модели времен Кутузова, с высоким стоячим воротником. Брюки же выглядели по-современному, но блистали позолоченными лампасами. Когда, удивленные столь опереточным нарядом, мы остановились и посмотрели на странный костюм, Драчев тихо сказал нам: «Новая форма для Генералиссимуса...»
Когда Драчева пригласили в кабинет для демонстрации, Сталин пришел в ярость. Форму он назвал неумной, нелепой и заявил, что в таком виде будет выглядеть «как павлин». Главного интенданта отослали, а идею пышного обмундирования похоронили навсегда.
Причин для неприятия было несколько. Во-первых, сам стиль: стоячий воротник, избыточное золото, общий «опереточный» вид — всё это было глубоко чуждо человеку, привыкшему к строгой функциональности френча. Во-вторых, покрой: мундир был рассчитан на высокую, статную фигуру. Сталин, невысокий и плотный, отлично понимал, как будет выглядеть в таком наряде. В-третьих, он терпеть не мог стоячие воротники.
Мундир, ставший символом
До самой смерти Сталин по торжественным случаям надевал маршальский мундир — но не стандартный, а особый. Это был бежевый китель генеральского покроя с отложным воротником. Таких цвета и фасона больше не было ни у кого в советской армии. Именно в нем вождь запечатлен на всех официальных портретах и плакатах.
Мундир же генералиссимуса, сшитый с помпой и отосланный с позором, так и провисел в недрах интендантства. Сталин ни разу в жизни его не надел. И в этом отказе, быть может, проявилось то же свойство, что заставляло его десятилетиями носить заношенные кители: презрение к внешней мишуре, которое уживалось в нем с тонким пониманием символов власти. Павлином он становиться не хотел — и имел на это право.
