Дворец-тюрьма: правовая основа и ирония места
Правовым каркасом для лагеря стал декрет ВЦИК от 15 апреля 1919 года. Чесменский лагерь, открытый 1 июня, стал его первой материализацией. Историческая ирония была горькой: здание, построенное в честь победы при Чесме и служившее богадельней для ветеранов, превратилось в изолятор для нового «нежелательного элемента»: проституток, беспризорниц, гадалок. Это был символичный разрыв с прошлым и рождение новой карательной реальности.
Социальный портрет «грешниц»: жертвы времени
К январю 1920 года через лагерь прошло около 6,5 тысяч женщин. Данные анкетирования рисуют не столько портрет профессиональных преступниц, сколько срез социальной катастрофы:
-
40% — бывшие работницы фабрик и заводов, оставшиеся без работы.
-
24% — ремесленницы.
-
15% — домохозяйки и представительницы интеллигенции.
-
Среди арестованных оказывались и дворянки, выброшенные революцией на социальное дно.
Срок определялся произвольно — от двух недель до года. Ловили их в гостиницах (как в «Москве» на Невском) или прямо на улицах.
Лагерный быт: между терапией и карцером
Режим в Чесменке, в отличие от более поздних лагерей ГУЛАГа, сочетал кару с элементами социальной помощи. Узницы спали на голых металлических койках в бывших бальных залах, но им разрешали свидания, передачи и даже увольнительные. Государство за свой счет лечило венерические заболевания. Однако для непокорных существовала суровая мера — ледяной карцер.
Идеологической основой была трудовая терапия. «Самый верный и сильный удар по проституции – это всеобщий обязательный труд», — утверждала революционерка Сарра Равич. На практике труд организовали плохо: основным занятием стала заготовка дров прямо во дворе памятника архитектуры.
«Колония для проституток» на Разливе: ужесточение подхода
Для «злостных» случаев в конце 1919 года под Сестрорецком (станция Разлив) создали отдельную трудовую колонию на 500 человек с более строгим режимом и мастерскими. Как пишут историки Н. Лебина и М. Шкаровский, «это учреждение даже в официальных документах именовали колонией для проституток».
После освобождения женщин пытались устроить на фабрики, но система давала сбой. Как отмечает исследователь Наталья Мысляева, многие возвращались к прежнему промыслу из-за безысходности: «на работу нужно выходить сносно одетой и обутой и иметь возможность прожить до первой получки, а этого обычно не бывает».
15 ноября 1922 года, с началом НЭПа, Первый лагерь в Чесменке закрыли. Однако «наследие буржуазно-капиталистического уклада» победить не удалось. Проституция оставалась обыденной чертой жизни Ленинграда на протяжении всех 1920-х годов. А в следующем десятилетии, в эпоху Большого террора, многие из этих женщин вновь оказались в лагерях — теперь уже в составе гигантской системы ГУЛАГ, первые контуры которой были намечены именно в стенах Чесменского дворца.
