Николай Васильевич Гоголь ушёл из жизни 21 февраля 1852 года в возрасте всего 42 лет. Официально причиной смерти назвали «катарально-нервную горячку» с осложнениями, но современники и потомки единодушны в главном: писатель сознательно отказался от еды и довёл себя до полного истощения. Последние десять дней он почти ничего не ел, отвергал помощь врачей, лежал неподвижно и тихо повторял: «Не надо, не надо». Почему один из величайших русских авторов, создатель «Мёртвых душ» и «Ревизора», выбрал такой мучительный путь?
Долгий путь к аскезе
Гоголь никогда не был здоровым человеком в обыденном смысле. С юности он страдал приступами меланхолии, ипохондрии, боялся быть погребённым заживо — страх, который, по иронии, чуть не сбылся после смерти. Но до конца 1840-х годов эти настроения чередовались с периодами творческого подъёма. Перелом случился после публикации «Выбранных мест из переписки с друзьями» в 1847 году. Книга, где Гоголь выступил как проповедник православного смирения и государственной власти, вызвала шквал критики: Белинский написал знаменитое письмо из Зальцбрунна, обвинив автора в отступничестве от прежних идеалов.
Гоголь пережил это как личную катастрофу. В письмах он признавался: чувствует себя недостойным, греховным, неспособным завершить второй том «Мёртвых душ» так, как задумывал — светлым, спасительным. Юрий Манн в фундаментальной биографии «Гоголь» (тома 2–3) показывает: с этого момента религиозность писателя приобрела черты крайнего аскетизма. Он всё чаще говорил о посте, молитве, самоограничении как единственном пути к очищению.
Москва 1851–1852: отчаяние и сожжение рукописи
В октябре 1851 года Гоголь вернулся в Москву после долгого зарубежья. Друзья замечали перемены: он стал ещё более замкнутым, подолгу молился по ночам, мало ел. Главным духовным авторитетом для него стал протоиерей Матвей Константиновский — строгий, суровый пастырь из Ржева, которого Гоголь пригласил в Москву. По свидетельствам Аксакова в «Истории моего знакомства с Гоголем», отец Матвей требовал от писателя полного отречения от мирской славы, считал его сочинения недостаточно духовными, а второй том «Мёртвых душ» — вредным, если в нём нет прямого покаяния.
В ночь с 11 на 12 февраля 1852 года Гоголь сжёг черновики второго тома. Граф Александр Толстой, у которого писатель жил, позже рассказывал: Гоголь встал в три часа ночи, позвал слугу, велел разжечь камин и бросил в огонь пачку бумаг. Утром он сказал: «Вот что я сделал. Я хотел сжечь некоторые вещи, давно уже на то приготовленные, а сжёг всё». Это стало точкой невозврата. По словам Игоря Золотусского в биографии «Гоголь», после сожжения рукописи писатель впал в полное отчаяние: считал себя обманщиком, неспособным исполнить Божий замысел.
Последние дни: добровольный пост
Сразу после сожжения Гоголь объявил строгий пост — в разгар Масленицы. Сначала друзья не придали этому значения: он и раньше постился подолгу. Но с 15 февраля он почти перестал есть. Пил только немного воды, иногда глоток святой воды. Лежал в постели, отвернувшись к стене, отказывался от уговоров. Сергей Аксаков писал: «Он говорил, что должен приготовиться к смерти, что чувствует приближение её».
Приглашённые врачи — Тарасенков, Овер, Клименков — диагностировали разные болезни: менингит, желудочно-кишечный катар, тифозное состояние. Назначали лечение: пиявки, холодные обертывания, кровопускания. Гоголь терпел процедуры молча, но еду отвергал категорически. Павел Анненков в воспоминаниях передаёт его слова: «Не надо мне ничего, я знаю, как мне надо». Когда доктор Тарасенков пытался насильно влить бульон, Гоголь тихо сказал: «Не мучайте меня».
К 20 февраля он был уже в агонии: весил менее 30 килограммов, кожа да кости. 21 февраля утром он тихо скончался. На вскрытии врачи констатировали крайнее истощение, воспаление кишечника, но никаких смертельных органических поражений.
Религиозный смысл голодовки.
Сам Гоголь объяснял свой отказ от еды духовными причинами. В последние недели он неоднократно говорил друзьям: нужно очиститься перед смертью, принять страдание как искупление. По свидетельствам, он считал себя великим грешником, недостойным причащения, пока не пройдёт испытание постом. Влияние отца Матвея здесь очевидно: священник учил, что истинное покаяние требует полного самоумерщвления плоти.
Юрий Манн подчёркивает: Гоголь видел в голоде подвиг, подобный подвигам древних подвижников. Он читал «Лествицу» Иоанна Лествичника, жития святых, где пост — путь к Богу. Но этот аскетизм вышел за пределы разумного: писатель довёл себя до смерти, считая, что так исполняет высшую волю.
Психическая болезнь или сознательный выбор?
Современники расходились в оценках. Аксаков и Анненков видели в происходящем религиозный фанатизм, усиленный депрессией. В советское время акцент делали на неправильном лечении: кровопускания и принудительные процедуры только ослабили организм. Доктор Тарасенков в своих записках винил коллег в «средневековых» методах.
Современные исследователи склоняются к психическому расстройству. Психиатр Владимир Чиж в начале XX века диагностировал (посмертно) маниакально-депрессивный психоз. Игорь Золотусский и Юрий Манн говорят о шизоаффективном расстройстве: периоды подъёма сменялись тяжёлой депрессией с бредом самоуничижения. Гоголь слышал голоса, видел видения — это фиксируют письма и свидетельства. Но даже при болезни голодовка была осознанной.
