«Никто не сказал «нет»: почему окружение Гитлера поддержало войну с СССР
Спустя почти восемь десятилетий, когда рассекречены тонны архивных документов, а потомки нацистских преступников пытаются обелить своих предков, историкам известно одно: в руководстве Третьего рейха не существовало серьёзной оппозиции плану нападения на СССР. Никто из близкого круга Гитлера не предвидел, что этот шаг станет роковым. И это — не случайность, а закономерность, вытекающая из идеологии, военных успехов и самоуверенности нацистской элиты.
Единство как идеологический императив
В верхушке НСДАП царило полное единодушие. Нападение на СССР было не просто военным решением, а идеологической потребностью. Расистский Третий рейх и «интернационалистский» Советский Союз были антагонистами по определению. Здесь споров быть не могло — «жизненное пространство» на Востоке требовалось захватить, а большевизм — уничтожить. Гитлеру не нужно было никого убеждать: партийные соратники изначально мыслили в тех же категориях.
Эйфория побед
Основная надежда на возражения могла быть только на профессиональных военных. Однако германский генералитет, как ни парадоксально, был ещё более самоуверен, чем сам Гитлер.
Сыграли роль блицкриги в Польше и Франции. Генералы, сомневавшиеся в западной кампании 1940 года, после её триумфа поверили в свою непогрешимость. Следующий противник — СССР — казался им лёгкой добычей. Сыну рейхсминистра иностранных дел Рудольфу Риббентропу принадлежат красноречивые строки: «Со стороны армейской верхушки не последовало ни малейшего возражения против планирования войны с Россией... Генералитет уверовал в то, что имеет в лице русских соперника, которого он намного превосходит».
Подлило масла в огонь и советско-финская война 1939–1940 годов. Трудности, с которыми Красная Армия брала «линию Маннергейма», укрепили немцев во мнении, что перед ними колосс на глиняных ногах. Гудериан, например, взахлёб уверял фюрера, что только на просторах России его танки смогут показать всё, на что они способны. Это была не вынужденная поддержка, а искренний восторг профессиональных вояк, предвкушавших лёгкую прогулку.
Робкие голоса и запоздалые сомнения
Самая незначительная оппозиция наметилась... в Министерстве иностранных дел. Но и там она была эфемерной.
Во-первых, Гитлер держал дипломатов в неведении. Даже Риббентропу он до последнего момента отрицал, что готовит вторжение. Как можно возражать против того, чего формально не существует?
Во-вторых, показания нацистских дипломатов после войны — это сплошное самооправдание. И Риббентроп, и его переводчик Шмидт пытались представить войну с СССР как «превентивный удар» или акт отчаяния. Риббентроп метался по кабинету перед объявлением войны, пытаясь убедить сам себя в правоте фюрера. Это был не протест, а страх перед ответственностью за содеянное.
Единственным, кто действительно попытался переубедить Гитлера, был посол в Москве граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург. Он прекрасно знал Россию, понимал её мощь и 28 апреля 1941 года в Берлине убеждал фюрера не начинать войну. Гитлер его даже не дослушал.
Но обратите внимание на поведение Шуленбурга после отставки. Он не ушёл в отставку, а покорно вернулся в Москву исполнять свои обязанности. Даже его «несогласие» не было принципиальным. Он возражал, но подчинился. И стал послушным проводником нацистской политики вплоть до самого вторжения.
Преступный консенсус
Итак, не было в Третьем рейхе ни генерала, ни министра, ни партийного бонзы, который сказал бы Гитлеру твёрдое «нет». Военные грезили о славе и карьере, партийцы — о «жизненном пространстве», дипломаты — о служебных креслах. Все они разделяли расистские и империалистические установки фюрера.
Оппозиция плану «Барбаросса» — это миф, созданный после войны теми, кто хотел спасти свою репутацию. Реальность такова: руководство Третьего рейха было едино в своём стремлении уничтожить СССР. И это единство привело их к катастрофе, которой они, ослеплённые собственной спесью, не смогли предвидеть. За что и поплатились.
