Коробейники, ставшие «орденом воров»
История уголовного жаргона в России начинается задолго до появления первых «воров в законе». Как отмечает исследователь О. Калпинская в монографии о дореволюционной организованной преступности, уже к началу XVIII века на Руси сформировались целые «корпорации бродяг». Они промышляли мелким воровством и попрошайничеством и стали костяком того самого «ордена воров», который мы сегодня называем криминалитетом.
В ту пору воровская элита состояла из карманников и медвежатников — взломщиков сейфов, виртуозов своего дела. Чуть позже к ним добавились конокрады (целые банды, специализировавшиеся на угоне лошадей), шулера и фальшивомонетчики. В XVIII веке на Руси встречались даже целые деревни, населенные разбойниками.
Именно тогда начали формироваться первые воровские законы. Многие из них дожили до наших дней: вступительный взнос в братство, обряд посвящения, замена имени прозвищем и, конечно, особый язык — феня.
Но откуда она взялась? Ответ на этот вопрос первым дал Владимир Даль. Великий лексикограф, создатель «Толкового словаря живого великорусского языка», установил: истоки уголовного арго — в тайном языке офеней, бродячих торговцев.
Язык для обмана
В 1860-х годах князь-беллетрист К. Мещерский писал, что офеней знали по всей Руси — от Вислы до Тобольска, от Дона до Лены. Эти вечные странники, хитрые и неустрашимые, торговали мелким товаром: лентами, иголками, пуговицами, тесьмой. И при любой возможности обманывали покупателя.
Профессиональная лексика офеней была невелика. Но они изобрели хитрый механизм: когда продавцы переговариваются между собой на языке, непонятном окружающим, гораздо легче сговориться о цене, скрыть брак или просто обвести покупателя вокруг пальца.
Как пишет Н. Хаджаева в монографии о социальной лексике, офенскому ремеслу начинали учить с восьми лет. Мальчишки с детства познавали не только торговлю, но и искусство выживания: голод, побои, постоянные скитания. Чтобы не пропасть, они перенимали у взрослых приемы обмана и тайный язык, позволявший этот обман осуществлять.
К тому же среди офеней хватало людей с криминальным прошлым. Беглые разбойники, отбывшие срок на каторге, возвращаясь в привычную среду, приносили с собой тюремный опыт и пополняли офенский лексикон новыми словами. Происходил взаимный обмен.
Владимирский тракт — дорога в ад
Географически офени — это прежде всего крестьяне Владимирской губернии. Большинство из них не уходило далеко от родных мест. Но рядом проходила знаменитая Владимирка — тракт, по которому гнали на каторгу арестантов.
По дороге в Сибирь заключенные слышали речь офеней, общались с ними, запоминали странные слова. А затем уносили этот лексикон в тюрьмы и каторжные норы. Так офенский язык просачивался в уголовную среду.
Именно тогда в воровском обиходе закрепились слова, знакомые нам сегодня:
-
Лох — первоначально просто мужик, крестьянин (позже — жертва, доверчивый человек).
-
Пахан — хозяин, глава (позже — опытный вор, лидер).
-
Хаза — притон, дом.
-
Клёво — хорошо.
-
Стрема — опасность.
-
Шуровать — работать, копать, делать дела.
Офенская фраза «Кчон не мастырит, тот не бряет» означала знакомую каждому истину: «Кто не работает, тот не ест».
Свой среди чужих
Зачем уголовникам понадобился чужой язык? Ответ прост: идентификация. Услышав несколько слов на фене, преступник мгновенно понимал, кто перед ним — свой или чужой, можно ли иметь дело или лучше уйти в тень.
Современник тех событий, сенатор и экономист В. Безобразов, земляк владимирских офеней, описывал их как людей особого склада: низкорослые, вертлявые, одетые иначе, чем обычные крестьяне, говорящие на своем языке. Они жили по своим понятиям — и это же отличало уголовников.
Феня позволяла преступному миру обособиться, дистанцироваться от общества, создать закрытую касту со своими законами.
Но была и еще одна причина. Знание языка помогало выявить «засланного казачка» — оперативника, внедренного в уголовную среду. Как пишет Я. Красковский в статье «Уголовный жаргон», для обозначения доносчика у воров существовало не меньше десятка синонимов: стукач, брус лягавый (осведомитель-заключенный), духарь. И проверка на знание фени была жестким экзаменом. Чужака, не владеющего языком, вычисляли мгновенно, и участь его была незавидной.
Офенский след по всей России
Язык офеней не был уделом только владимирских коробейников. Как отмечал Даль, им пользовались многие профессиональные сообщества, жизнь которых была связана с постоянными перемещениями: нищие, раскольники, ямщики, крестьяне на отхожих промыслах, мелкие купцы. Везде, где требовалось скрыть смысл разговора от посторонних, возникал свой вариант тайного языка.
В Тверской и Рязанской губерниях, например, был распространен так называемый кантюжный язык — тоже производный от офенского. На нем говорили нищие, мошенники, разбойники, конокрады.
Особенно полюбилась феня карманникам (ширмачам). Офенское слово «ширман» означало карман. Со временем у него появились десятки синонимов: балка, шхера, гужак — для разных типов карманов.
Используя офенский язык, уголовники могли обсуждать прямо при конвое планы побега, способы мести надзирателю или нарушения тюремного режима. Охранники слышали набор звуков, а для посвященных это была полная информация.
