Поговорим о странном историческом парадоксе. У нас в России были две группы, абсолютно чужие друг другу по крови и вере. Евреи и русские старообрядцы. Казалось бы, что может быть между ними общего? Ан нет. В народе за старообрядцами прочно закрепилось прозвище «белые евреи» или «белые жиды». Особенно в западных губерниях России — в Латвии, Молдове, на Украине.
Государство в государстве
Самое первое, что объединяло эти общины — их тотальная обособленность. И старообрядцы, и евреи селились скученно, своими слободами, и жили по своим законам. Свой уклад, свои правила, свои суды. Внутрь своего мирка чужаков не пускали. Для соседей-крестьян или мещан они были словно инопланетяне — непонятные, закрытые, но при этом удивительно сплочённые.
Если в деревне случалась беда, они держались друг за друга, как единый кулак. И делом, и деньгами. Недаром же московских фабрикантов-старообрядцев — Морозовых, Рябушинских — прозвали «русскими Ротшильдами». Та же деловая хватка, та же круговая порука, то же нежелание пускать посторонних в свой бизнес.
Отличительный облик
Внешне их тоже легко было спутать. Власть, ещё с допетровских времён, обязала и тех, и других носить отличительную одежду — чтобы сразу было видно, кто есть кто. Русский писатель Константин Масальский в романе «Черный ящик» (1833 г.) писал: «Карп Силыч, по примеру отца держась раскола, носил платье, предписанное указом для раскольников. На нем был длиннополый суконный кафтан, весьма низко подпоясанный, с четвероугольником из красного сукна, нашитом на спине. В руках держал он с желтым козырьком картуз, который было предписано носить задом наперед»
Еврей носил тёмный длиннополый кафтан и ермолку. Позже, уже в XIX веке, многие перешли на те же картузы, что и старообрядцы. Но главная деталь — борода. И у тех, и у других её бритьё считалось страшным грехом, отступничеством от веры. Со стороны поглядишь — бородатый мужчина в странной длинной одежде. Еврей? Старообрядец? Чёрт его разберёт.
Чистота и запреты
Тут начиналось самое интересное — бытовые ритуалы. У евреев — кашрут: раздельные ножи для мяса и молока, особый забой скота, своя посуда. У старообрядцев — свои заморочки. Не есть с «мирскими» из одной чашки, держать для гостей-иноверцев отдельную «поганую» посуду. Конину — нельзя. Кролика — ни в коем случае, он слепым рождается. Картошку долго считали «чёртовым яблоком».
И что удивительно — они друг друга в этом понимали. В молдавском городке Оргееве старообрядцы-липоване запросто покупали хлеб у еврея-пекаря, говорили: «У него чисто». А в беседе с этнографами сами проводили параллели: мол, у нас свои запреты, у них свои, но идея одна — отделить своё от греховного мира.
Непонятный язык
Язык тоже работал на изоляцию. Для евреев идиш был языком дома и улицы, а древнееврейский — священным языком молитвы. Для старообрядца церковнославянский был тем же самым — языком богослужения, который «мирские» уже не понимали.
А в быту шло взаимопроникновение. В Литве старообрядцы вставили в свою речь слова из идиша: «бахур» (парень), «хебра» (компания). Выходные у них звались «шабашниками» — от еврейского «шаббат». В том же Оргееве некоторые старики-старообрядцы и вовсе переходили на идиш, чтобы говорить с соседями.
Вечно чужие
Но главная связующая нить — общая участь изгоев. В царской России и евреев, и старообрядцев притесняли законодательно. Им запрещали занимать государственные должности, делать военную карьеру, они платили двойные налоги. Евреям определили черту оседлости, старообрядцев выживали на окраины — в Сибирь, на Дальний Восток, в глухие леса.
В советское время гонения стали страшнее. И синагоги, и старообрядческие молельни закрывали. И раввинов, и наставников отправляли в лагеря как «контрреволюционеров». И тех, и других клеймили «мракобесами» и «пережитками».
Эта общая боль рождала странную солидарность. Там, где православные крестьяне могли погром устроить, старообрядец на еврея смотрел иначе: «Они, как и мы, свою веру хранят. Не сливаются». В их фольклоре даже легенда ходила: мол, свинью евреям есть нельзя, потому что она Христа в землю закопала, чтобы спасти. А нам, старообрядцам, можно — она ведь спасительница.
«Белые евреи»
Это прозвище родилось из жизненного опыта. Оно демонстрировало суть: обе группы были «чужими среди своих». Упертые. Закрытые. Живущие по своим, неписаным для остальных, законам. В глазах обывателя они были двумя сторонами одной медали — иноверцами, которые не желают растворяться в большом народе.
Ирония истории в том, что именно это упрямое сохранение своей идентичности позволило и евреям, и старообрядцам пройти через века гонений, не исчезнув. Их стратегия выживания оказалась удивительно похожей: построить вокруг общины невидимую, но крепкую стену. И за этой стеной — хранить своё. В этом, пожалуй, и есть самый глубокий смысл странного прозвища «белые евреи» — признание чужой, но уважаемой стойкости.
