«Позорище Театральной площади»: кого советская интеллигенция 1920-х ненавидела больше всего
В бурные 1920-е годы, когда советское искусство рвалось в будущее, на его обочине возникла фигура, шокировавшая даже видавших виды футуристов. Владимир Гольцшмидт, называвший себя «первым русским йогом» и «футуристом жизни», превратил собственную биографию в непрерывный перформанс. Он устанавливал памятники самому себе, гулял голым по Петровке и читал «дикие» стихи, разбивая доски о собственную голову «во имя солнечных радостей».
«При жизни памятник кую»
В апреле 1918 года москвичи, прогуливающиеся по Театральной площади, стали свидетелями странного действа. Атлетичный молодой человек выгрузил с санок гипсовые фрагменты и собрал на центральной клумбе… памятник самому себе. Объявив собравшимся, что они видят монумент «гениальному футуристу жизни Владимиру Гольцшмидту», он начал декламировать стихи, восхваляющие гения XX века.
Когда публика опомнилась и кто-то крикнул: «Так ты ж и есть Гольцшмидт!», возмущённая толпа разрушила скульптуру лопатой. Репортёр метко назвал акцию «позорищем». Но для Гольцшмидта это был триумф — он добился главного: о нём заговорили.
«Долой стыд!»
О происхождении «первого русского йога» почти ничего не известно — загадочность была часть имиджа. Он гастролировал с лекциями «Солнечные радости тела», владел модным «Кафе поэтов» (где, по воспоминаниям Ильи Эренбурга, работал вышибалой), а летом 1918 года устроил самый громкий скандал.
Низшие касты на Руси: чем холоп отличался от смерда
Гольцшмидт в костюме Адама (то есть без него) и в сопровождении двух обнажённых девиц с плакатом «Долой стыд!» прошёлся по Петровке. Его речь о красоте человеческого тела прервала старушка, принявшаяся бить «бесстыжницу» зонтиком. Перформанс закончился в 50-м отделении милиции, а его автор получил запрет на проживание в шести крупнейших городах СССР («минус шесть»).
Гастроли провинциального пророка
Высылка не остановила Гольцшмидта. Он отправился в турне по провинции с программой, где смешались йогические практики, гипноз, «дикие» стихи, фокусы и обязательный трюк — разбивание толстой доски о собственную голову.
Его выступления не имели ни начала, ни конца, напоминая хаотичный поток сознания. Публика терпела «оздоровительную» часть, но взрывалась негодованием, когда самозваный гуру начинал учить её, «как правильно жить». Параллельно Гольцшмидт продавал свои книги, фотографии и… «услуги». Многие провинциальные поклонницы, пригласившие артиста «на чай», потом недосчитывались денег и драгоценностей. Несколько уголовных дел не привели его в тюрьму — он был слишком мелкой и эксцентричной фигурой для серьёзного преследования.
Футуризм жизни
Во время выступлений Гольцшмидт популяризировал собственную концепцию «футуризма жизни». В Энциклопедии русского авангарда под редакцией В. Полякова сказано, что учение Гольцшмидта «оставалось маргинальным» и «не нашло последователей». Но подобные оценки не слишком печалили «гения». Он был убежден, что активные телесные проявления жизни – и есть настоящее искусство. В своих воззваниях он призывал «коллег по цеху» творить искусство и красоту в самих себе – в своей внешности, обстановке и даже телодвижениях.
В основу концепции «футуризм жизни» Гольцшмидт положил наиболее популярные идеи начала XX века. В первую очередь, он ссылался на систему датского приверженца здорового образа жизни Й. Мюллера и учение индийских йогов. Возможности «нового человека» Гольцшмидт демонстрировал на себе – ходил в мороз без шапки, разбивал головой доски и блюда, прилюдно освобождал тело «от оков одежды». В искусстве он не признавал бумагу или холст, убеждая окружающих, что его художественные произведения – это каждый прожитый день.
Вестник близкой катастрофы
Мало у кого из современников хватало снисходительности иронично смотреть на выходки «футуриста жизни». Большинство оценивало его поступки и образ жизни крайне негативно. Его называли шарлатаном и аферистом, альфонсом и маргиналом. Владимир Маяковский охарактеризовал его как «спекулянта в искусстве». Сергей Есенин отзывался о поэтических потугах Гольцшмидта не иначе как о «стихобреднях». Алексей Толстой причислял «учителя жизни» к числу «зловещих вестников надвигающейся катастрофы», под которой подразумевалась Октябрьская революция.
Советский поэт и критик Сергей Спасский характеризовал Гольцшмидта как «ловкого авантюриста», который заигрывал с анархистами и не брезговал спекуляцией. Спасский писал, что номер Гольцшмидта в «Люксе» на Тверской «был украшен мехами», среди которых стоял покрытый черным бархатом алтарь. Его афиши напоминали «завывания провинциального чревовещателя». Авторитетный исследователь русского футуризма Владимир Марков характеризовал Гольцшмидта как «второстепенного, но весьма колоритного персонажа будетлянского зоопарка».
Возмутитель общественной морали
Многие современники вспоминали Владимира Гольцшмидта как довольно красивого и хорошо сложенного молодого человека со странностями. Он мог появиться на публике с голыми ногами в женских чулках. Носил яркие рубахи с огромным декольте, которое обнажало его грудь, украшенную тяжеленными медальонами. Посыпал лицо и густые черные кудри золотой или бронзовой пудрой. В его левом ухе красовалась длинная серьга. На руках – звенели браслеты.
Провинциальная пресса окрестила Гольцшмидта главным возмутителем общественной морали, который разрушал устои своими действиями и внешним видом. Но любой хайп играл на руку «футуристу жизни». На него приходили поглазеть из любопытства, не особо вникая в суть выступления. Несмотря на популярность и активную гастрольную деятельность, умер Владимир Гольцшмидт в Ташкенте в 1954 году в безвестности и нищете.
