Представьте ситуацию: главный идеолог коммунизма, чьим именем названа целая наука, считал, что революция в России невозможна в принципе. Более того — он видел в нашей стране «оплот мировой реакции» и угрозу для всего человечества. Советские идеологи, построившие на марксизме целую религию, предпочитали об этом молчать. Цитаты «классика» про «гнусную школу монгольского рабства» и «искусство рабства» десятилетиями пылились в архивах. Но к концу жизни Маркс неожиданно сменил гнев на милость. Что же случилось?
«Ужасная и гнусная школа рабства»
Карл Маркс никогда не был русофилом. Скорее наоборот. В своих работах, особенно в неоконченных «Разоблачениях дипломатической истории XVIII века», он давал России такие характеристики, от которых у советских цензоров волосы вставали дыбом.
«Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала виртуозом в искусстве рабства», — писал Маркс.
По его мнению, Российская империя являлась «единственной причиной существования милитаризма» в Европе, «последним резервом и становым хребтом объединенного деспотизма». Он называл страну «угрозой свободному человечеству» и уверял, что «нет такой страны, в которой при всей первобытной дикости буржуазного общества был бы так развит капиталистический паразитизм».
Особенно доставалось внешней политике царизма. Маркс считал, что Россия «заключает договоры, чтобы создавать предлоги для завоевательных войн, и ведёт войны, чтобы отравлять атмосферу договорами». Верить ей нельзя, а чувствовать себя в безопасности, пока она существует, невозможно. Вывод звучал как приговор: нет иного выхода, кроме войны с Россией, которая должна закончиться либо её полным уничтожением, либо порабощением.
Здесь важно понимать контекст. Маркс писал это в середине XIX века, когда Российская империя действительно была жандармом Европы. Именно русские войска подавляли венгерское восстание 1848 года, именно Николай I считался главным душителем революций. Для Маркса, всю жизнь мечтавшего о мировой революции, Россия была естественным врагом — оплотом реакции, который мешает истории двигаться вперед.
Парадокс: марксизм без Маркса
Когда в 1917 году большевики взяли власть, они оказались в щекотливом положении. Их главный теоретик считал страну, которой они собрались управлять, «гнусной» и «рабской», а революцию в ней — невозможной.
Пришлось срочно латать теорию. Так родился «марксизм-ленинизм» — гибрид классического учения и русской революционной практики. Ленин пошел против учителя: он заявил, что социализм может победить в отдельно взятой стране, да еще и в отсталой, крестьянской. Для ортодоксального марксиста это звучало как ересь, но жизнь заставила подстраиваться.
Русофобские высказывания Маркса при этом старались не афишировать. В Советском Союзе они практически не публиковались. Зачем народу знать, что их идеологический гуру плевался в сторону их родины?
Эволюция или тактика?
Но самое интересное, что взгляды самого Маркса на Россию не были статичными. К концу жизни он начал менять позицию.
В 1882 году, за год до смерти, Маркс вместе с Энгельсом написал предисловие ко второму русскому изданию «Манифеста коммунистической партии». Там они признавали, что если в 1860-х годах их учение могло казаться в России «литературным курьёзом», то теперь такой взгляд невозможен.
Философы задавались вопросом: может ли страна с общинным землевладением, минуя капитализм, перейти к коммунизму? И отвечали уже совсем не враждебно:
«Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так, что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития».
Фактически Маркс допустил, что Россия может стать исключением из правил. Правда, с важной оговоркой: русская революция должна быть лишь «сигналом» для настоящей, западной. До признания самостоятельной ценности русского пути он так и не дошел. Но шаг был сделан.
Что в итоге?
Большевикам пришлось балансировать: с одной стороны, они объявили Маркса пророком, с другой — постоянно корректировали его учение под свои нужды. Цитаты про «проклятую Московию» остались за кадром, а идея о возможности революции в одной стране стала краеугольным камнем советской идеологии.
Парадокс разрешился просто: Маркс ошибался. Или, если угодно, история пошла не по его сценарию. Но миллионы людей в СССР продолжали считать его гением, даже не подозревая, что на самом деле он думал об их стране.
