Степан Разин стал одним из первых русских исторических персонажей, чья слава — или, вернее, громкая «известность» — в XVII веке перешагнула границы России и захватила умы Европы. По масштабу внимания западной прессы и публицистики его можно поставить рядом с фигурой Ивана Грозного. Но если царь воспринимался как легитимный, хотя и ужасный, монарх, то Разин предстал перед европейцами как нечто совершенно новое — образец стихийного, безудержного народного бунта невиданного размаха.
Информационная война
Восстание Разина (1670-1671 гг.) пришлось на период напряжённых отношений России с рядом европейских держав, в первую очередь со Швецией. Это предопределило характер освещения событий. Новости о «воре Стеньке» охотно подхватывали и раздували издания стран-конкурентов, видевшие в них инструмент для дискредитации царя Алексея Михайловича. Так, шведские «Куранты» регулярно публиковали непроверенные и зачастую сенсационные слухи, что вызывало гнев русского государя, жаловавшегося на умаление своей царской чести.
Пик интереса пришёлся на 1671 год, когда восстание достигло апогея и было жестоко подавлено. Европа, не знавшая внутренних потрясений подобного масштаба, была ошеломлена. Феномен был настолько ярок, что в Гамбурге даже начали чеканить памятные медали с изображением Разина. Правда, на них атаман выглядел карикатурно: приземистым увальнем с огромным животом и лицом, напоминавшим античного баснописца Эзопа. Это был собирательный образ варвара-бунтовщика.
В прессе
В периодике образ складывался более сложный и пугающий. Рижский «Северный Меркурий» в 1670 году, ссылаясь на очевидцев, живописал Разина как грозного воителя, захватившего «два ханства — Астраханское и Казанское» и ведущего за собой 100-тысячное войско (очевидное преувеличение). Европейцев поражали как размах его успехов, так и методы: сообщалось, что, захватив астраханскую казну, Разин нанял на службу всех местных иностранцев («немцев и шведов»), сделав их своими советниками.
Парадоксальным образом в некоторых публикациях сквозь описание жестокости пробивалось невольное уважение. Отмечалось, что Разин — «человек большого ума», а его гнев направлен не против царя, а против конкретных бояр и воевод вроде Юрия Долгорукова. Это создавало двойственный образ: кровавый бунтовщик, но и своего рода народный мститель, борющийся с несправедливостью от имени «доброго» монарха.
Свидетельства иностранцев
Особую ценность представляют донесения и мемуары иностранцев, находившихся в России в разгар событий.
Анонимный английский фактор в детальном письме-донесении описал панические настроения в Москве и решающее сражение, выразив надежду, что «на долю Англии не выпадет подобных испытаний». Хотя в его рассказе было много неточностей (он, например, упоминал некоего патриарха-мятежника), сам тон передаёт ощущение всеобщего ужаса перед непонятной и безжалостной силой.
Томас Хебдон, представитель британской Русской компании, присутствовавший при казни Разина, описывал её с ледяным, деловым беспристрастием, назвав четвертование «смертью, достойной такого злодея».
Наиболее эмоционально и враждебно высказался голландский офицер Людвиг Фабрициус, который, по его словам, даже обучал разинцев артиллерийскому делу. Спустя годы в мемуарах он обрушился на бывших «учеников» с яростью, называя их «кровожадными псами» и «подлыми канальями».
Встреча с иной реальностью
Восстание Разина стало для Европы XVII века мощным информационным шоком. Оно показало существование в России иной, пугающей социальной реальности, где простой казак мог бросить вызов всей государственной системе и на время стать повелителем огромных территорий.
Европейцев удивило и поразило всё: невиданный размах крестьянско-казацкой вольницы, харизма и жестокость её предводителя, а также сама готовность огромных масс людей к жестокому бунту. Это событие сформировало на Западе долгоиграющий стереотип о России как о стране, где под тонким слоем цивилизации клокочут тёмные, необузданные и непонятные для европейского ума силы. Разин для Запада стал не просто мятежником, а символом самой «русской бунташной стихии», образ которой будет волновать иностранное воображение ещё столетия.
