«Русский солдат — мастер боя»: как генералы вермахта объясняли своё поражение от СССР
Поражение Третьего рейха в войне с Советским Союзом породило целую литературу мемуаров, где побеждённые генералы и офицеры вермахта с завидной изобретательностью искали причины своего краха. В ход шло всё: распутица и морозы, «неисчерпаемые» людские ресурсы русских, а главное — роковые ошибки фюрера, который, дескать, своими деспотичными приказами связал руки талантливым военачальникам. Сами же они, если верить их воспоминаниям, конечно, такого поражения никогда бы не допустили.
Однако среди этих самооправданий и софистики порой встречаются неожиданные признания — слова, которые не вписываются в привычную картину «непобедимого» вермахта, раздавленного массой и стихией. В этих фрагментах проглядывает иная правда: русский солдат воевал не просто упорнее, но зачастую и профессиональнее своего противника. Конечно, и эти признания своеобразны: они выдают ту высокомерную психологию, с которой подданные Третьего рейха отправлялись покорять «восточных варваров», даже не подозревая, что их ждёт.
В штыковом бою русский чувствует своё превосходство
После войны многие бывшие офицеры вермахта, поступившие на службу в бундесвер, считали своим долгом передать новым хозяевам — американцам и англичанам — «бесценный опыт» войны с Россией. Их мемуары подчас превращались в прямые инструкции для будущей Третьей мировой. Одним из таких наставлений стала книга генерал-майора бундесвера, бывшего офицера немецкого Генштаба Айке Миддельдорфа «Русская кампания: тактика и вооружение» (1956), неоднократно переиздававшаяся и на русском языке. В предисловии автор откровенно заявлял: государства Запада, вкладывая огромные средства в перевооружение, просто обязаны учесть опыт Восточного фронта.
Миддельдорф скрупулёзно разбирает действия обеих армий, даёт рекомендации командованию НАТО. И среди этого анализа встречаются признания, которые говорят сами за себя:
«Русский солдат – мастер боя в лесу. Он передвигается по самым непроходимым зарослям с инстинктом и уверенностью животного. Немецкий солдат, воспитанный в западных окультуренных лесах, должен был сначала приспособиться к новым, сложным условиям боя. Поэтому он уступал русскому солдату в мастерстве ведения боевых действий в лесистой местности».
«Способность русского солдата всё перетерпеть, всё вынести и умереть в своей стрелковой ячейке является важной предпосылкой для упорной и ожесточённой обороны. Она дополняется сильной связью русского солдата с природой, что позволяет ему в обороне мастерски оборудовать свои позиции и прекрасно маскироваться».
«Обучение ближнему бою, в частности штыковому, было наиболее характерной чертой боевой подготовки русских. В таком бою русский солдат чувствовал своё превосходство».
За этими строками недвусмысленно читается факт: Красная Армия целенаправленно и, что важнее, более качественно обучала своих солдат самым тяжёлым приёмам пехотного боя, чем вермахт. Но уязвлённая гордость не позволяет немецкому автору признать превосходство русских именно в рациональной военной школе. Вместо этого он прибегает к объяснениям, попахивающим расизмом, — дескать, русские просто ближе к природе, к животному началу.
Русский остаётся хорошим солдатом всюду
Ещё более ярко эта линия — сведение военного превосходства к неким «природным» качествам — прослеживается у другого мемуариста, генерала танковых войск вермахта Фридриха фон Меллентина. Его книга «Танковые сражения» вышла в том же 1956 году и также была посвящена анализу тактики и боевых качеств Красной Армии. Вот лишь несколько выдержек, красноречиво рисующих психологию побеждённого.
«Ни один культурный житель Запада никогда не поймёт характера и души русских… Никогда нельзя заранее сказать, что предпримет русский: как правило, он шарахается из одной крайности в другую. Его натура так же необычна и сложна, как и сама эта огромная и непонятная страна… Русский солдат с пренебрежением относится к общепринятым тактическим принципам, но в то же время старается полностью следовать букве своих уставов. Возможно, всё это объясняется тем, что он не мыслит самостоятельно и не контролирует своих действий, а поступает в зависимости от своего настроения, совершенно непонятного для жителя Запада. Его индивидуальность непрочна, она легко растворяется в массе; иное дело терпение и выносливость – черты характера, складывавшиеся в течение многих веков страданий и лишений. Благодаря природной силе этих качеств русские стоят во многих отношениях выше более сознательного солдата Запада, который может компенсировать свои недостатки лишь более высоким уровнем умственного и духовного развития».
«Русский остаётся хорошим солдатом всюду и в любых условиях… Одним из главных преимуществ России является её способность выдерживать огромные разрушения и кровопролитные бои, а также возможность предъявить необыкновенно тяжёлые требования к населению и действующей армии».
«Проблема обеспечения войск продовольствием для русского командования имеет второстепенное значение, так как русским фактически не нужно централизованного армейского снабжения. Полевая кухня, почти святыня в глазах солдат других армий, для русских является всего лишь приятной неожиданностью, и они могут неделями обходиться без неё. Русский солдат вполне удовлетворяется пригоршней проса или риса, добавляя к ним то, что даёт ему природа. Такая близость к природе объясняет способность русского стать как бы частью земли, буквально раствориться в ней. Солдат русской армии – непревзойдённый мастер маскировки и самоокапывания, а также полевой фортификации. Он зарывается в землю с невероятной быстротой и так умеет приспосабливаться к местности, что его почти невозможно обнаружить. Русский солдат, умело окопавшийся и хорошо замаскированный, крепко держится за “матушку-землю” и потому вдвойне опасен как противник».
Парадокс этих признаний очевиден. Русские, по мысли Меллентина, обладают «непрочной индивидуальностью» и действуют «по настроению» — но именно это якобы и позволяет им превосходить дисциплинированного западного солдата. Русские мастерски окапываются и держат оборону не благодаря многовековой военной школе, традициям регулярной армии, заложенным ещё Суворовым и Румянцевым, а из-за какой-то мистической «близости к природе», способности «раствориться в земле».
В этих рассуждениях сквозит то же самое высокомерие, с которым нацистская пропаганда именовала русских «варварами», а затем с удивлением обнаружила, что воевать с этими «варварами» оказалось не по силам. Непризнание очевидного — того, что Красная Армия прошла суровую, но рациональную школу профессионализма, что её победа была одержана не «природным инстинктом» и не «неисчерпаемыми людскими ресурсами», а умением воевать, часто превосходящим немецкое, — было для побеждённых генералов важнее честности. Им легче было объяснить поражение таинственной русской душой, чем признать: их противник оказался просто лучше подготовлен, сильнее духом и искуснее в ратном деле.
