С оркестром, газетами и шахматами: как советская власть хотела отучить людей от домашней готовки еды
Не успела страна оправиться от одной революции, как назрела другая. Была объявлена война примусам, мещанскому быту и дореволюционным семейным устоям. Одним из главных символов грядущего перелома стали фабрики-кухни — огромные предприятия общепита, которые должны были навсегда избавить граждан от «кухонного рабства».
Символ нового времени
Идеологи социализма настойчиво рекомендовали гражданам оставить в прошлом тесные коммунальные кухни и готовку на примусах. Первая фабрика-кухня появилась в 1925 году в Иваново-Вознесенске (сегодня — Иваново). Здание в стиле конструктивизма стало эталоном для строительства аналогичных предприятий в Москве, Ленинграде, Нижнем Новгороде и Днепрострое.
Типовая фабрика-кухня имела несколько этажей. На первом обычно располагались гардероб, магазин полуфабрикатов и зал быстрого питания без сидячих мест. Второй и третий этажи занимали столовая на тысячу посадочных мест и банкетный зал. В подвалах размещались холодильные камеры, склады и пищеблоки с овощерезками, хлеборезками, соковыжималками и прочим оборудованием. Каждое такое предприятие готовило от 30 до 65 тысяч порций ежедневно — не только для посетителей, но и для отправки на подшефные заводы и в учреждения. Масштабы впечатляли и идеально вписывались в концепцию индустриализации: укрупнение и автоматизация общепита позволяли быстро кормить огромное количество граждан.
Курс на коллективизацию и культурный досуг
Фабрики-кухни должны были выполнять и социокультурную функцию. Совместные обеды и ужины стали одним из самых популярных массовых мероприятий тех лет. Исподволь они формировали «человека нового типа», для которого общественное становилось важнее личного. Каждый получал одинаковые порции, а многие впервые в жизни ели из фаянсовой посуды и пользовались столовыми приборами.
Как писал историк кулинарии Вильям Похлебкин, до революции миллионы людей не имели индивидуальной посуды: в армии, артелях, тюрьмах из общей миски ели по 5–6 человек. В крестьянских семьях о личной посуде и вовсе не слышали — все ели из общего котла.
Фабрики-кухни с революционным пафосом называли «школами общественного питания». В залах играл оркестр, после еды можно было почитать свежие газеты, книжные новинки или сыграть партию в шахматы. Нарком образования Анатолий Луначарский в брошюре «О быте» писал, что вместо «безотрадного домашнего борща» граждане получают «великолепную здоровую пищу» и атмосферу, которая дарит «радость и отдых».
Кривая заболеваемости поползла вниз
Одной из причин негласного запрета на домашнюю готовку стала необходимость улучшить показатели здравоохранения. Холодильников в городских квартирах не было. Кто-то хлебал вчерашние прокисшие щи, кто-то — пил испорченное молоко, кто-то разогревал позавчерашнюю картошку на сале. Корчась от рези в животе, граждане не выходили на работу, что сказывалось на производственных показателях.
Похлебкин отмечал: советский общепит находился под пристальным вниманием медиков, которые регулярно проверяли качество сырья и соблюдение гигиенических норм. Каждый рецепт проходил тщательную проверку — блюда подбирались с нужным количеством калорий для каждой категории граждан. И карапузы в яслях, и работники литейных цехов получали необходимую норму витаминов. Пропагандисты убеждали: разве такую разнообразную, питательную и свежую пищу можно приготовить дома?
Впрочем, полностью исключить отравления не удавалось. Ильф и Петров в «Золотом теленке» иронично обыграли этот промах: заведующий музеем, расхваливая достоинства фабрики-кухни, хвастался, что с её появлением «кривая желудочных заболеваний резко пошла вниз», а последний «рассадник эпидемий» — кабачок «Под луной» — ещё весной «придушили».
Альтернатива кабакам
Советская власть ещё со времён НЭПа пыталась отвлечь граждан от кабаков и дешёвых забегаловок, где многие проводили досуг. Гораздо лучше — дома с семьёй, но не за готовкой и уборкой, а за интеллектуальными играми, беседами, совместными походами на массовые мероприятия. Фабрики-кухни должны были победить в конкурентной борьбе с «вертепами». Их не случайно часто строили рядом со злачными местами. Первую московскую фабрику-кухню возвели напротив ресторана «Яръ», который до революции славился кутежами, скандалами и купеческими бесчинствами.
Луначарский писал: за те же деньги, что население тратит на домашние обеды (и уж тем более на счета в кабаках), можно получить гораздо больше — пообедать или поужинать в интеллигентной обстановке, сохранив здоровье и трудовые деньги. Газеты сообщали, что «меню в рабочих кафе разнообразное», а цены — «не выше, чем в буфетах»: свиная отбивная — полтора рубля, отварное рыбное филе — рубль, овощной салатик — 3 копейки, булка к чаю — 25 копеек.
Долой кухонное рабство!
Появлению фабрик-кухонь обрадовалось большинство женщин — им на самом высоком государственном уровне фактически запрещали готовить дома. Луначарский призывал прекратить «объедать женскую волю, достоинство и будущее». В крупных городах появились плакаты «Долой кухонное рабство!», изображавшие женщин, разрывающихся между кастрюлями, глажкой, уборкой, готовкой и работой. Тем хозяйкам, которые всё же хотели побаловать домочадцев «своим домашненьким», предлагали альтернативу — купить полуфабрикаты в ближайшей фабрике-кухне.
Эксперимент, однако, провалился. Грандиозных фабрик-кухонь построили слишком мало. Советский общепит, по выражению Похлебкина, буквально «свалился» на голову неподготовленных граждан. Многие по привычке продолжали готовить в тесных кухнях на коптящих примусах. Большинство по-прежнему считало, что каждый день нужно есть дома, а общепит подходит лишь для «выхода в свет»: юбилеев, свадеб — со всеми вытекающими последствиями: чрезмерными возлияниями, танцами и мордобоем. Идея полной замены домашней кухни промышленным общепитом так и осталась утопией. Но как социальный эксперимент, направленный на эмансипацию женщин и индустриализацию быта, фабрики-кухни навсегда вписали себя в историю.
