27 марта 1953 года, спустя 22 дня после смерти И. В. Сталина, был опубликован указ «Об амнистии», вошедший в историю как «бериевский». Документ предусматривал единовременное освобождение около миллиона заключенных, что привело к беспрецедентному росту преступности в СССР. Одним из эпицентров криминального разгула летом 1953 года стала столица Бурят-Монгольской АССР — город Улан-Удэ.
Система ГУЛАГа в Забайкалье
В 1930–1940-х годах территория Забайкалья была плотно интегрирована в систему исправительно-трудовых лагерей. В 1937 году здесь учредили территориальное управление ГУЛАГа по Бурят-Монгольской АССР. В годы Великой Отечественной войны численность заключенных в ведении управления не превышала 4,5 тыс. человек, однако после окончания боевых действий контингент начал расти. По данным историков, в 1949 году он составлял уже 5 694 человека. При этом с учетом наличия в регионе восьми колоний и пяти тюрем реальные цифры могли быть выше.
Помимо «территориальных» лагерей, в республике функционировал Джидинский исправительно-трудовой лагерь (Джидинлаг, или Джидалаг), располагавшийся в поселке Джида-строй Закаменского аймака. Объект входил в систему ГУ лагерей горнометаллургических предприятий. По состоянию на 1945 год в Джидалаге содержалось 9 393 человека, задействованных на добыче руды и производстве вольфрамового и молибденового концентратов для нужд Джидинского комбината.
Волна амнистированных и дефицит правопорядка
С июня 1953 года в Улан-Удэ начали прибывать освобожденные уголовники. Основной поток формировали бывшие заключенные исправительно-трудовых колоний в пригородных поселках Стеклозавода и Мелькомбината. Однако значительно более массовой оказалась миграция амнистированных, следовавших через крупные транспортные узлы. Улан-Удэ, будучи важным железнодорожным узлом, принял освобожденных с Колымы, Дальнего Востока, а также из Монголии, где, по различным данным, на объектах «дружественной республики» трудились до 46 тыс. советских заключенных. Наиболее криминально активный контингент прибывал из лагерей, расположенных во Внутренней Монголии (КНР), где содержались особо опасные преступники.
Город столкнулся с наплывом тысяч бездомных и не имевших работы людей. Значительная часть этой массы отличалась высокой степенью социальной агрессии. Криминогенная обстановка в столице республики характеризовалась резким ростом разбоев, краж, грабежей и убийств. Уголовники осуществляли погромы столовых, магазинов и ресторанов, изымали кассовую наличность предприятий. Объектами нападений стали рабочие общежития, где фиксировались случаи захвата помещений и массового насилия.
Многочисленность преступного элемента в сочетании с острой нехваткой личного состава в органах милиции создавала условия для фактической безнаказанности. О напряженности повседневной обстановки свидетельствует бурятский писатель и историк Александр Пакеев:
«Местные жители, особенно Городка, наглухо закрывали окна, тщательно запирали двери, дворы, спускали с цепей собак, снимали недосохшее белье... По Городку по одному, по двое-трое и большими группами бродили освободившиеся зеки. Жители боялись лишний раз появляться на улице. Старались ходить тоже группами. Мало ли чего...»
Заслуженный юрист РФ Надежда Куршева, чьи воспоминания публиковались в 2012 году, отмечала, что летом 1953 года государственные учреждения Улан-Удэ функционировали в условиях осадного положения:
«В нашем Министерстве юстиции в кабинетах были установлены раскладушки, на которых мы спали. Окна первого этажа были заложены мешками с песком, и здание постоянно охранялось автоматчиками».
Городское радио непрерывно транслировало предупреждения, призывая граждан не покидать дома. Период массовых беспорядков и погромов растянулся на несколько недель.
Силовое урегулирование и последствия
Стабилизировать ситуацию удалось только после введения в город подразделений из соседних регионов, которые пришли на усиление улан-удинской милиции. В условиях чрезвычайного положения власти были вынуждены отступить от «норм социалистической законности». Несмотря на формальную отмену смертной казни в СССР в тот период, в Улан-Удэ применялись внесудебные расстрелы преступников на улицах. В городе ввели комендантский час (с 22:00 до 08:00), нарушители которого подвергались уничтожению на месте.
Точное число ликвидированных в те дни неизвестно: документация, касающаяся событий в Улан-Удэ, была оперативно засекречена.
Криминальные отголоски амнистии
Последствия амнистии сказывались на криминогенной обстановке в Улан-Удэ еще долгие годы. Согласно данным исследовательницы Елены Бартановой, официальное количество зарегистрированных уголовных преступлений в Бурят-Монголии в 1953 году возросло на 7,4% по сравнению с 1952-м. Наиболее заметным оказался рост разбойных нападений: в конце 1953 — начале 1954 года в народные суды поступало в 2,4 раза больше дел этой категории, чем в предшествующие периоды. Значительная часть преступлений, предположительно, оставалась незарегистрированной.
Многие освобожденные уголовники остались в бурятской столице. Уровень преступности продолжал расти вплоть до 1958 года. Так, в 1955 году сотрудниками милиции в Улан-Удэ было задержано 82 преступные группы общей численностью 187 человек.
В городском фольклоре тех лет закрепилась характерная дворовая песня:
«Здесь каждый третий — вор, бандит,
И каждый день ты будешь бит».
Исследователь Александр Махачкеев относит рабочие предместья Улан-Удэ (ПВЗ, Машзавод, Стеколка, Батарейка) к числу трех ключевых «центров криминальной субкультуры» той эпохи. Среди городской молодежи, подражавшей освобожденным уголовникам, получило распространение самоназвание «чавы» (от цыганского чаво — «парнишка»). Для этой группы были характерны кепки-«бакланки», тапочки на босу ногу, телогрейки нараспашку и использование блатной фени в качестве основного средства общения.
