Шпицберген — редкий случай, когда в Арктике можно задать вопрос почти по‑детски прямой: «Ну а почему не наш?» Русские поморы ходили сюда веками, советские шахтёры жили в Баренцбурге, на картах и в отчётах архипелаг упрямо соседствует с русской историей Севера. И всё же юридически это Норвегия.
Но в международной политике «кто раньше увидел землю» — аргумент слабый. Вопрос о Шпицбергене решался не романтикой первопроходцев, а дипломатическими расчётами и логикой послевоенного мира. Архипелаг не «отдали» Норвегии в смысле подарка: его статус закрепили договором, который устроил ведущие державы — и при этом оставил другим (включая Россию/СССР) очень необычные права.
Чтобы понять, почему Россия не стала «хозяйкой» Шпицбергена, важно помнить три вещи: до XX века у архипелага фактически не было суверена; в момент принятия решения Российская империя уже не была в числе главных «режиссёров» Европы; а Норвегия оказалась для великих держав удобной — достаточно слабой, достаточно предсказуемой и географически «логичной» кандидатурой.
Земля без хозяина
Несмотря на привычку современных государств делить карту как шахматную доску, долгое время Шпицберген оставался тем, что юристы называют terra nullius — территорией, не находящейся под суверенитетом какого-либо государства. С XVII–XIX веков туда ходили охотники, китобои, исследователи и предприниматели самых разных стран. Русские промыслы на Груманте (так поморы называли Шпицберген) — факт, хорошо известный историкам Арктики. Но промыслы — ещё не государственная власть.
Чтобы закрепить суверенитет, одной хозяйственной активности мало: нужна постоянная администрация, признание другими, понятные правила. А Шпицберген как раз был удобен тем, что правил там никто — и всем было выгодно, чтобы не правил никто слишком жёстко. Когда промышленный интерес усилился (особенно в конце XIX — начале XX века, с развитием добычи угля), проблема стала не теоретической: на архипелаге появлялись поселения компаний, возникали конфликты из‑за участков, требовалась система права.
Россия на Шпицбергене была — но юридического «якоря» не поставила
Российское присутствие на архипелаге исторически значимо, но оно не превратилось в претензию, признанную другими державами. По сути, Российская империя была одним из участников «шпицбергенского использования», но не успела (и не смогла) конвертировать это в суверенитет. Причин несколько.
Во-первых, в XIX веке Россия решала куда более острые задачи в Балтике, на Кавказе, в Центральной Азии и на Дальнем Востоке. Арктика оставалась важной, но не той ареной, где решалась судьба империи каждый сезон. Вторая причина — сама природа Шпицбергена как «общего промыслового пространства»: для Петербурга гораздо практичнее было сохранять свободу промыслов, чем брать на себя дорогую обязанность управления ледяной территорией, не дающей тогда сопоставимого политического или экономического выигрыша.
И, наконец, третья — решающая: когда вопрос о суверенитете Шпицбергена всерьёз вынесли на стол, Россия оказалась в состоянии, мягко говоря, неподходящем для торга.
Почему не спросили Россию
Статус Шпицбергена закрепили в 1920 году Шпицбергенским трактатом (Договор о Шпицбергене), подписанным в Париже. Он стал частью послевоенного устройства после Первой мировой войны. И это ключ: решения принимались в той системе, где главными арбитрами были победители войны и союзники.
Российской империи к тому моменту не существовало. А Советская Россия в 1919–1920 годах находилась в международной изоляции: гражданская война, интервенции, отсутствие дипломатического признания со стороны ведущих держав. Большой разговор о границах и статусах территорий шёл без неё.
Поэтому вопрос «почему не России» упирается в простой ответ: потому что в момент, когда принималось решение, Россия как субъект, способный закрепить право, была выведена из европейской дипломатической игры. Не по недоразумению, а по факту политического распада и непризнания новой власти.
Эта логика подробно прослеживается в исследованиях по Парижской мирной конференции и послевоенной дипломатии: за столом сидят те, кто может обеспечивать договоры силой и признанием. Советская Россия в эту схему не входила.
Почему именно Норвегия
Кандидатура Норвегии выглядела для держав Антанты почти идеальной. Во-первых, Норвегия — ближайшая «естественная» прибрежная страна. Управлять архипелагом из Осло проще, чем из Лондона или Парижа.
Во-вторых, Норвегия после 1905 года (разрыв унии со Швецией) была молодой и сравнительно слабой державой. Дать Шпицберген Норвегии означало снизить риск, что архипелаг станет военно‑политической базой одного из больших игроков.
Признать суверенитет Норвегии можно было так, чтобы при этом сохранить международный доступ к ресурсам. И это как раз то, что сделал трактат.
В этом смысле Шпицберген не «выиграли» норвежцы в одиночку. Их суверенитет был удобным механизмом для всех остальных, потому что на него навесили систему ограничений и гарантий.
Норвегия — суверен, но не монополист
Шпицбергенский трактат необычен тем, что признаёт суверенитет Норвегии, но одновременно ограничивает его привычную «государственную полноту». В частности, договор закрепляет: равные права граждан и компаний стран-участниц на хозяйственную деятельность (включая добычу полезных ископаемых) на архипелаге. Кроме того, Норвегия не может устанавливать правила так, чтобы выдавливать чужих;
демилитаризованный статус (в трактате закреплён запрет использовать архипелаг в военных целях).
Именно эта конструкция объясняет, почему державы согласились на норвежский флаг над Шпицбергеном: они оставляли себе рычаги присутствия без необходимости самим тянуть управление и безопасность.
Для России/СССР это имело практическое значение: даже не получив суверенитет, Москва могла закрепиться экономически — и в итоге закрепилась.
Прагматичный путь СССР
Советский Союз присоединился к Договору о Шпицбергене в 1935 году. Это важная дата: СССР не был «исключён навсегда», он вошёл в режим, установленный западными державами, и начал использовать его преимущества.
Советское присутствие на архипелаге в XX веке связано прежде всего с угледобычей. Компания «Арктикуголь» в советскую эпоху стала ключевым инструментом этого присутствия. Посёлки Баренцбург и Пирамида (последняя сейчас законсервирована) — результат именно договорного механизма: суверенитет Норвегии плюс право других стран вести хозяйственную деятельность.
То есть СССР фактически принял формулу: «пусть территория норвежская, зато наши права там гарантированы международным договором». В холодной войне такая юридическая опора стоила дорого — и в прямом, и в политическом смысле.
Почему не получилось «переиграть» договор после Второй мировой
Иногда возникает идея: мол, после 1945 года СССР мог потребовать пересмотра статуса Шпицбергена. В реальности вопрос обсуждался в разных форматах, но кардинального изменения статуса не произошло. И это тоже объяснимо.
После Второй мировой международное право стало жёстче относиться к пересмотру договоров о территориях, особенно если они не были прямым результатом агрессии побеждённой стороны. Шпицбергенский трактат имел широкое международное признание. Любая попытка «переписать» его означала бы серьёзный конфликт с западными державами уже на старте холодной войны.
Кроме того, СССР и без смены суверена имел на архипелаге легальные механизмы присутствия. С точки зрения прагматичной политики это нередко важнее символического флага.
