«Туалет» без крыши и «интересная работа»
Первое, что поразило японцев в советском лагере, — это отхожее место. Огромная яма с перекинутыми жердями, без намека на крышу. Вокруг лишь старая циновка, скрывающая процесс от посторонних глаз. Чтобы справить нужду, нужно было пройти по скользким жердям к центру ямы и присесть. Горе тому, кто оступится: полет в нечистоты гарантировал не только унижение, но и реальную угрозу захлебнуться.
Впрочем, человек — существо адаптивное. Вскоре это гигиенически сомнительное место стало местом силы: единственным, где можно было без окриков конвоя перекинуться парой фраз с товарищем, узнать новости или помечтать о доме. А когда грянули декабрьские морозы, нужду справляли в помещении. Вместо ямы поставили огромный бак, куда сливали отходы из ведер. Когда бак наполнялся до краев, наступал момент «интересной работы», как с иронией называет это Нобуо.
Пленные брали толстую жердь, вешали на нее бак и несли к выгребной яме под напутствие конвоиров: «Смотри, не пролей какашки». Донести, не расплескав и не уронив, удавалось не всем.
Вповалку: 24 человека на 10 квадратах
Спали японцы так тесно, что это граничило с искусством. В разрушенном общежитии в комнатушке площадью 10 квадратных метров разместили 24 человека. Укладывались «валетом» в два ряда, настолько плотно, что, если кто-то вставал ночью по нужде, обратно втиснуться было целым квестом. Возвращавшемуся приходилось ползти по спящим телам, надеясь, что кто-то сдвинется. Поиск места под сонное ворчание и ругань мог затянуться на час.
Куриная слепота и дежурный на морозе
Скудное питание и отсутствие овощей сделали свое дело: к декабрю у многих развилась гемералопия, или куриная слепота. Добираться до туалета на ощупь было мучительно: люди сталкивались, сбивали пальцы и колени. Нобуо поразило решение советского начальства: на ночь выставляли дежурного из числа японцев, который под 20-градусным морозом всю ночь стоял на улице и провожал ослепших товарищей до уборной и обратно.
Марш-бросок и мокрые одеяла
Переброска из северокорейского Хыннама в советский Посьет запомнилась 20-километровым марш-броском через поле. Истощенные люди бежали под крики «Скорей! Скорей!». Падая, многие зачерпывали ртом грязь и начинали задыхаться, тратя остатки сил на кашель. Ночлега в пути не было — жили в наспех натянутых палатках. Но шли дожди, одеяла на полу промокали насквозь, и просушить их было негде. К утру люди просыпались в ледяной воде, и многие именно тогда подорвали здоровье насмерть.
Лошадиные шприцы и вода из Байкала
Когда дожди кончились, началась вакцинация. Японцев поразили не столько сами уколы, сколько инструменты — шприцы для лошадей. Боль была дикой: люди выползали из палатки со слезами и стонами, не могли отдышаться.
Запомнилась и дорога по Транссибу. Полторы тысячи человек в 50 вагонах, духота, воздух только через маленькое оконце. Месяц пути — и лишь одна остановка. На Байкале. Нобуо вспоминал, с какой радостью японцы бросились купаться в ледяном озере, а потом набирали ту же воду в баки для питья. Счастью не было предела — наконец-то появилась пресная вода.
Самокрутка и русские девушки
Курево в плену тоже было откровением. Ловкое движение — и советский солдат сыпал табак на газету, сворачивал кулек и... заклеивал его языком. Крепкий русский табак драл горло так, что слезы выступали на глазах. Но лучшего угощения японцы не знали.
Удивляла и работа. Косить траву русские девушки умели так легко, что Нобуо решил попробовать. Но коса «зарывалась» в землю, и только после подсказки он понял: нельзя вертеть спиной. Девушки вообще поражали: доброжелательные, делились картошкой, благодарили за помощь на уборке. И даже рис давали — горстку, но в голодное послевоенное время он ценился дороже золота.
Каменоломни, мороз и русская баня
Основной работой в украинском Славянске была каменоломня. Норма — кубометр камня в день: отколоть, сложить в носилки, затащить в гору и сложить в стену. Конвоир следил неусыпно. Он даже стоял рядом, когда японец отходил по нужде, что, по признанию Нобуо, крайне мешало процессу. Объяснить, что бежать никто не собирается, было невозможно из-за языкового барьера.
Особенно тяжело приходилось зимой. Теплолюбивые японцы не выдерживали морозов: люди падали в снег у каменоломни и больше не вставали. Почти каждое утро в палатке находили окоченевшие трупы. Самой опасной работой была колка льда на Днепре. Поскользнулся — и ты в ледяной воде. Спасать не торопились. Умереть так, писал Нобуо, было обиднее всего.
А русская баня при 25-градусном морозе показалась дикой: воду топили из снега в баках, каждому — кружка. Выжить после такого мытья можно было лишь по молодости.
Черный хлеб и песни при свечах
Но были и открытия. Нобуо восхищали русские женщины-солдаты: мороз им нипочем, девичьей мягкости нет, зато глаза — потрясающе красивые. Поражала музыкальность: стоило одному запеть, как подхватывал весь хор. И пленным петь не запрещали.
И навсегда врезался в память миг, когда при свете самодельной свечи они с товарищами делили краюху черного хлеба. Кислый, жесткий, послевоенный — он казался им тогда бесподобным лакомством, символом жизни, которую чудом удалось сохранить на этой чужой, суровой и неожиданно человечной земле.
