Список Крупской: почему жена Ленина предлагала запретить Александра Дюма и Жюль Верна
После Октября 1917 года новая власть взялась за культуру с революционным рвением. Книги объявили оружием классовой борьбы: буржуазные — под запрет, пролетарские — в массы. Но что делать с классикой? Пушкин, Толстой, Достоевский — они ведь из «старого мира». В первые годы советской власти цензура только формировалась, но уже била по наследию. Пролеткультовцы мечтали стереть прошлое, Крупская составляла списки «вредного», библиотеки чистили от «контрреволюции».
Пролеткульт против Пушкина и компании
В 1917–1920-е годы Пролеткульт — организация пролетарской культуры — громче всех требовал разрыва с прошлым. Их теоретики, вроде Александра Богданова, заявляли: классическая литература — продукт буржуазии, она отравляет рабочий класс. Нужно создавать всё с нуля: лаборатории новой поэзии, театры без Шекспира. Некоторые радикалы предлагали вообще запретить изучение старых авторов в школах и библиотеках — от античности до Толстого.
Луначарский, нарком просвещения, вспоминал в статьях: пролеткультовцы хотели «сбросить классиков с парохода современности». Но Ленин и он сам встали стеной: классика — наше достояние, её нужно переосмыслить с классовых позиций, а не жечь. В 1920 году ЦК партии осадил Пролеткульт: никаких независимых от государства экспериментов. Запрета не случилось, но идея витала в воздухе — и пугала интеллигенцию.
Список Крупской: Данте и Достоевский в чёрном списке
К концу 1920-х цензура окрепла. Надежда Крупская, жена Ленина и куратор библиотечного дела, активно чистила фонды. В 1928–1929 годах появился один из первых списков запрещённой литературы — прообраз будущего индекса Главлита. Туда попали не только белогвардейские мемуары и религиозные трактаты, но и классики.
Тамара Левченко: как фронтовая медсестра чуть не увела Леонида Брежнева из семьи
Под удар угодила «Божественная комедия» Данте — за религиозный мистицизм. Произведения Льва Толстого — частично, особенно поздние, с непротивлением злу и христианским анархизмом. Фёдор Достоевский — за «зловонный психологизм» и антиреволюционные мотивы в «Бесах». Даже Александр Дюма-отец и Жюль Верн: первого обвинили в легкомыслии, второго — в пропаганде колониализма. Эти книги изымали из массовых библиотек, особенно детских и рабочих.
Достоевский: самый неудобный классик
Достоевский пострадал сильнее других русских. В 1920-е его критиковали как «реакционера»: Горький называл вредным для пролетариата, Луначарский — «зловонным цветком на болоте». Крупская рекомендовала не давать его книги молодёжи — слишком много «мистики и индивидуализма». Полного запрета не ввели: в 1926–1930 годах вышло 13-томное собрание сочинений. Но отдельные издания тормозили. В 1935-м роман «Бесы» приостановили печать после фельетона в «Правде» о «литературной гнили» — полностью вышел только в конце 1980-х.
Предисловия от «врагов народа» — причина изъятия томов. По индексу цензуры Аркадия Блюма, в 1920–1930-е конфисковывали сборники с статьями репрессированных критиков.
Толстой: зеркало революции, но с трещинами
С Толстым сложнее. Ленин в 1908–1910 годах писал: Толстой — зеркало русской революции, гений критики царизма. «Войну и мир», «Анну Каренину» издавали и изучали. Но поздние религиозные трактаты — «Критику догматического богословия», «Азбуку» с моралью — ограничивали. В 1940 году из юбилейного собрания сочинений изъяли тома с предисловиями Каменева и других опальных.
Толстого любили выборочно: за бунт против помещиков — да, за «непротивление злу» — нет.
Зарубежные классики под огнём
Зарубежным досталось жёстче. Шекспир: некоторые переводы 1920-х конфисковывали за «пассивность к победе пролетариата», религиозные мотивы и даже антисемитизм в «Венецианском купце». Анатоль Франс: издания с предисловиями «не тех» авторов изымали. Братья Гримм: сказки в пересказах репрессированных — без имени автора до 1950-х.
Данте, Дюма, Верн — в списке Крупской как «вредные». Религиозная эпопея Данте не вписывалась в атеизм, приключения Дюма — слишком развлекательные, Верн — империалистические.
Почему классику в итоге отстояли
Несмотря на чистки, полных запретов на русских классиков избежали. Луначарский и Ленин видели в них инструмент: Пушкин — великий поэт, Гоголь — сатирик самодержавия. В 1930-е начали массовые издания собраний сочинений — с марксистскими комментариями. Зарубежных тоже сохранили, но с купюрами.
Цензура била по изданиям, предисловиям, интерпретациям — не по самим текстам. К 1930-м классика стала основой советского канона: «классовый подход» всё оправдал.
