24 мая 1945 года в Большом Кремлёвском дворце, утопающем в огнях и алых коврах, состоялся грандиозный приём в честь Победы. Собравшиеся военачальники, конструкторы и партийные лидеры, как вспоминал авиаконструктор Александр Яковлев, были счастливы и нарядны. За праздничным столом звучали тосты за армию, флот, маршалов и правительство. Но больше всех запомнился заключительный — тот, который произнёс Иосиф Сталин. И тем интереснее, что знаменитую речь, опубликованную позже в газетах, вождь отредактировал собственноручно.
Искренность за столом
Согласно стенограмме, десятилетиями хранившейся у Вячеслава Молотова и опубликованной лишь годы спустя, на приёме Сталин говорил жёстко и с необычной самокритикой. Поднимая бокал за русский народ, он назвал его «наиболее выдающейся нацией» в СССР и сделал поразительное признание: правительство совершило много ошибок, и любой другой народ, чьи надежды не оправдались, мог бы сказать власти «ну вас к черту!» и потребовать нового правительства, готового заключить мир с Германией. Но русский народ, по словам Сталина, проявил доверие, терпение и «общеполитический здравый смысл».
Главные качества русского солдата, которых боялись противники
Однако для широкой печати текст был тщательно отшлифован. Как указывают историки, Сталин лично внёс правки: исчезла грубоватая фраза «ну вас к черту», а сдержанная характеристика «здравый смысл и терпение» превратилась в более патетичную — «ясный ум, стойкий характер и терпение». Вождь заменил выражение «я пью» на «я поднимаю тост». Была убрана и фраза «я, как представитель Советского правительства», а тон последнего абзаца стал менее личным, хотя самокритика («власть не всегда владела обстановкой») в нём сохранилась.
Политический расчет или искренняя благодарность?
Это редактирование раскрывает двойственность момента. За праздничным столом, среди своих, Сталин позволил себе редкую откровенность, почти извиняясь перед народом и воздавая ему высшую хвалу. Но для официальной истории потребовался иной, более выверенный и возвышенный вариант — без эмоциональных всплесков и просторечий. Таким образом, знаменитый тост существует в двух ипостасях: как спонтанное признание, сохранённое в памяти участников приёма, и как отточенный политический текст, вошедший в анналы. Оба они, однако, свидетельствуют об одном: даже в час величайшего триумфа верховная власть осознавала, кому в первую очередь обязана этой Победой.
