«Эгоистичные гены» в советской биологии: почему учёных заставляли отказаться от Дарвина
Сегодня словосочетание «эгоистичные гены» сразу вызывает в памяти книгу Ричарда Докинза 1976 года — одну из самых влиятельных работ современной биологии. Гены здесь выступают главными действующими лицами эволюции: самовоспроизводящиеся единицы, которые «заботятся» только о собственном распространении, а организм — всего лишь их временное вместилище. Естественный отбор идёт на уровне генов, внутривидовая конкуренция неизбежна, наследственность жёстко фиксирована.
В советской биологии 1930–1950-х годов эта идея была не просто чужой — она была объявлена враждебной. Учёных заставляли отказаться не от Дарвина как такового, а от той его интерпретации, которая легла в основу синтетической теории эволюции и позднее — в основу геноцентризма. Вместо «эгоистичных генов» предлагался «творческий дарвинизм» Трофима Лысенко: наследственность — свойство всего организма, изменчивое под влиянием среды, внутривидовой борьбы нет, а новые виды возникают скачкообразно. Отказ от генетики стал государственной линией, а её сторонники — жертвами идеологического погрома.
«Творческий дарвинизм» против «вейсманизма-морганизма»
Лысенко никогда не отрицал Дарвина целиком. Наоборот, он называл своё учение «мичуринской биологией» и «советским творческим дарвинизмом», подчёркивая преемственность с великим англичанином. Но при этом прямо указывал на «ошибки» Дарвина. Главная — принятие мальтузианской схемы внутривидовой борьбы за существование. Лысенко утверждал: внутри вида борьбы нет, есть только межвидовая конкуренция. Организмы не конкурируют друг с другом за ресурсы, а коллективно приспосабливаются к условиям. Наследственность не жёсткая, а пластичная: изменение внешних условий вызывает направленные изменения в организме, которые передаются потомкам.
Это была открытая ревизия неодарвинизма — синтетической теории, которая к тому времени уже соединила дарвиновский отбор с менделевской генетикой и хромосомной теорией. Гены как дискретные единицы наследственности, случайные мутации, отбор на уровне особей — всё это Лысенко и его сторонники объявили «метафизикой» и «идеализмом». Вместо них предлагалась «диалектико-материалистическая» картина: организм как целое реагирует на среду, «воспитывается» и передаёт приобретённые свойства. Именно такая биология, по замыслу, соответствовала марксистской философии и задачам социалистического сельского хозяйства.
Августовская сессия ВАСХНИЛ 1948 года: точка невозврата
Кульминацией стала расширенная сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина в августе 1948 года. Лысенко, уже президент ВАСХНИЛ, выступил с докладом «О положении в биологической науке». Он прямо заявил, что менделизм-морганизм — «реакционная», «буржуазная» лженаука, связанная с евгеникой и расизмом. Генетика, по его словам, отгораживает науку от практики, отрицает возможность направленного изменения наследственности и тем самым мешает решать задачи подъёма урожайности.
Результаты сессии известны: генетика была официально запрещена. Преподавание её прекратили, учебники изъяли, лаборатории закрыли или перепрофилировали. Сотни учёных лишились работы. Среди них — директора институтов, заведующие кафедрами, члены-корреспонденты. Николай Иванович Вавилов, основатель советской генетики и Института растениеводства, к тому времени уже был арестован (1940) и погиб в саратовской тюрьме в 1943 году от дистрофии. Его имя в официальных речах упоминали только как пример «вредителя».
Идеология вместо фактов: почему гены оказались «буржуазными».
Причины были не только научными. Генетика плохо вписывалась в советскую картину мира. Она подразумевала, что наследственность относительно стабильна, а изменения происходят случайно и отбираются. Это противоречило идее «нового человека», которого можно «перевоспитать» условиями жизни. Кроме того, внутривидовая конкуренция ассоциировалась с мальтузианством и капиталистической борьбой всех против всех — тем, что марксизм отрицал внутри трудящихся классов.
Лысенко обещал быстрые практические результаты: ветвистую пшеницу, превращение одного вида в другой, сверхурожаи без удобрений. Эти обещания звучали привлекательно для власти, которая после коллективизации искала виноватых в голоде. Генетики же говорили о долгой селекционной работе, о необходимости учитывать законы Менделя и хромосом. Их позиция казалась «академической» и оторванной от нужд колхозов.
Власть использовала даже дарвиновские юбилеи. Как показал историк Э. И. Колчинский, с 1932 по 1959 год юбилеи Чарльза Дарвина становились инструментом укрепления контроля над биологами. Лысенко представляли как создателя «советского варианта дарвинизма». Учёные, пытавшиеся отстоять синтетическую теорию эволюции, вынуждены были маскировать свои взгляды или молчать. Только после смерти Сталина, на юбилее 1957 года, критика лысенкоизма стала открытой.
Судьбы тех, кто не сдался
Не все сдались. Иван Иванович Шмальгаузен, Сергей Сергеевич Четвериков, Николай Петрович Дубинин и многие другие продолжали работать в подполье или в смежных областях. Некоторые подписывали покаянные письма, но в душе оставались генетиками. После 1950-х годов, когда лысенкоизм начал терять позиции (особенно после провала кампании по «переделке природы» и вмешательства физиков-ядерщиков, понимавших значение молекулярной биологии), генетика вернулась. В 1964–1965 годах Институт генетики АН СССР был реорганизован, лысенкоисты постепенно отстранены.
Но ущерб был огромен. Советская биология отстала от мировой на десятилетия. Пока на Западе развивалась молекулярная генетика, двойная спираль ДНК и популяционная генетика, в СССР целое поколение студентов училось по лысенковским учебникам.
