Вестники незримого
Предвестников смерти, по народным поверьям, было множество. Упавшее в ограде дерево, внезапно заскрипевшая дверь, неожиданный вой собаки, птица, влетевшая в окно, затрещавшая в доме мебель — всё это заставляло суеверного человека бледнеть и ждать неизбежного. Хрестоматия «Суеверия и предрассудки крестьян Воронежской области» фиксирует целый каталог таких знаков.
У гребенских казаков список был свой: треск в стенах дома, упавшая икона, сыч, севший на крышу, курица, закричавшая петухом, или дерево, расцветшее второй раз за год.
Были и совсем пугающие приметы. Если у тяжелобольного вдруг менялся рисунок радужки — смерть ждали в течение суток. Если умирающий начинал водить руками по телу, словно поправляя одежду («обирался»), — понимали: осталось всего несколько часов. Тяжелая, мучительная агония считалась признаком греха. Легкая, спокойная кончина — знаком праведной жизни.
Казачья смерть
Казаки, люди военные, и к смерти относились по-военному. Этнографы А. Ф. Григорьев и Е. С. Толстокоров в статье «Специфичность мифологии гребенских казаков в похоронно-погребальных традициях» описывают этот уклад.
Когда казак умирал, в доме открывали двери и окна — чтобы душе легче было выйти. Но главным считалось исповедь и причастие. У гребенских староверов это делали уставники или монахи из скита. В бою, когда не было возможности причаститься, заменой мог стать нательный крест: казаки шли в атаку, сжимая его в зубах или целуя перед смертью.
Смерть без причастия считалась огромным горем. Поэтому перед боем казаки всегда исповедовались и причащались. И убитого хоронили с почестями: в парадной форме, с личным оружием, при всех регалиях и орденах. Верили: на том свете Архангелы встретят такого воина с особым вниманием.
Был у казаков на Кавказе и вовсе странный обычай. Если умершего считали праведником, на сороковой день тайно, ночью, вскрывали могилу. Смотрели: если у покойника не хватает перста или руки — значит, душа его в раю.
Русская смерть
У русских крестьян отношение к смерти было иным — более философским, домашним. Умереть в бою, «на миру», считалось почетно. Но большинство православных людей мечтали о кончине христианской: прожить долгую жизнь, оставить много потомков, успеть покаяться, причаститься и отдать Богу душу в окружении близких.
Смерть не была концом. Она была испытанием, которое нужно пройти достойно. И готовиться к ней начинали задолго.
Научный сотрудник Омского госуниверситета Ксения Гизиева в работе «Традиция подготовки к смерти русского населения Сибири» описывает этот уклад. Пожилые люди старались регулярно исповедоваться и причащаться, налагали на себя дополнительный пост, раздавали милостыню, жертвовали в монастыри — чтобы монахи молились о них.
Внезапная, скоропостижная смерть считалась трагедией. Каждый день молились: «Господи, не дай смерти без покаяния». Благодатью же считалась смерть дома, среди близких, в полном сознании.
Важно было привести в порядок дела: расплатиться с долгами, простить должников. Наказы умирающего считались обязательными. Верили: отказ выполнить последнюю волю принесет несчастье. Поэтому безропотно брали на воспитание чужих детей, забирали скотину, присматривали за имуществом.
Смертный узел
Вплоть до середины XX века женщины собирали «смертный узел» — готовили одежду для последнего пути. Ее шили из светлых тканей, вручную, иглой «от себя», соединяя цельные куски материи. Иногда ткань не резали, а рвали руками. Шили с изнанки. И никогда не дошивали до конца: «как дошьешь, так и помрешь». Считалось, что недошитую одежду на мертвеца надевать проще.
На ноги готовили мягкие белые тапочки. Верили: если мертвец «придет», топать не будет.
В подушку для гроба, вышитую крестами, набивали травы и сено. Сохранился с языческих времен обычай: волосы, собранные за всю жизнь, зашивали в подушку. Очевидно, чтобы никто не мог ими завладеть и наложить порчу.
Наряжал покойника специальный человек — «наряжальник» или «скутальник». Одежду на умершем разрезали, тело обмывали рукавицами. Обязательным элементом был саван — мешок, надеваемый через голову. Этнограф Дмитрий Зеленин считал, что саван остался у славян с тех времен, когда они жили в более теплом климате. На Русском севере мужчинам и женщинам поверх савана надевали «куколь» — простой головной убор из холста.
Старообрядцы
У старообрядцев Алтая и Сибири, как описывает этнограф Елена Фурсова в статье «Одежда на тот свет», к смертному облачению подходили с особым ритуалом.
Рубаху шили без поперечных разрезов и швов. Ткань брали льняную, сотканную дома, обязательно в дневное время. Даже в конце XX века старухи готовили полный набор: рубаху с поясом, головной убор «шашмур» с вырезом на затылке («чтоб душа выходила»), два платка, носки, тапки, саван, два покрывала и два полотенца — на них гроб опускали в могилу.
Если женщина прожила во вдовстве больше 25 лет, ее хоронили как девицу: заплетали косы, украшали голову венком с лентами. Считали, что она стала «невестой Христа».
Саван был обязателен. Поверх него покойника «свивали» жичкой — веревкой, которая символизировала отрезок времени, отведенный человеку в этом мире. Узлов на одежде не завязывали. Ничто не должно было мешать душе освободиться.
В этих обычаях — не страхе перед смертью, а отношение к ней как к продолжению жизни. Достойная кончина, чистая одежда, последнее причастие, выполненная воля — всё это было не ритуалом ради ритуала, а заботой о душе, которая отправлялась в путь. О душе, которую ждали.
