Ровно через четыре месяца после смерти Иосифа Сталина, 2 июля 1953 года, состоялся судьбоносный пленум ЦК КПСС. Его главным вопросом стала судьба человека, которого еще вчера называли вторым человеком в государстве, — министра внутренних дел Лаврентия Берии. Обвинения, выдвинутые против «кровавого наркома», звучали сенсационно: шпионаж в пользу британской короны и попытка реставрации капитализма.
В декабре того же года формулировки стали еще жестче. Президиум ЦК официально объявил, что Берия, «используя своё положение, сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков» с целью ликвидации рабоче-крестьянского строя. В вину ему вменяли не только заговор, но и многолетнее сотрудничество с иностранной разведкой.
Однако если отбросить риторику политических процессов и взглянуть на знаменитые 112 дней управления Берией объединенным МВД, перед историками встает сложная фигура. Получив 5 марта 1953 года контроль над силовым блокм, Берия развил бурную деятельность, которую сегодня многие исследователи называют «прерванной перестройкой» или более радикальной десталинизацией, чем хрущевская.
Что успел Берия
Его инициативы первых весенних месяцев 1953 года поражают своей смелостью. Он фактически единовременно закрыл все громкие политические дела последних лет — «дело врачей», «мингрельское дело», остановив маховик репрессий. Был запущен процесс реабилитации, а 4 апреля вышел исторический приказ, запрещающий применение пыток к заключенным. Этим документом власть впервые официально признавала, что годы террора основывались на выбитых силой признаниях.
Берия настоял на сворачивании разорительных «великих строек коммунизма» и продавил через Президиум ЦК постановление о борьбе с «культом личности», запретив украшать города портретами вождей. Во внешней политике он и вовсе пошел на революционный шаг — предложил отказаться от курса на строительство социализма в ГДР, что, по мнению многих историков, спровоцировало берлинский кризис июня 1953 года.
Внутри страны он начал «коренизацию» МВД в республиках, заменяя русских руководителей местными национальными кадрами, а также объявил масштабную амнистию, которая, впрочем, обернулась всплеском уголовного бандитизма.
Личная выгода или программа
Сын Берии, Серго, в своих мемуарах настаивал: отец бросил вызов системе за 30 лет до горбачевской перестройки. Историк Юрий Емельянов, соглашаясь с внешним сходством реформ, сомневается в наличии у Берии целостного плана. Скорее, его действия были спонтанными и популистскими, направленными на создание личного имиджа либерала на фоне отталкивающего облика старой гвардии.
Однако та же логика применима и к последующим реформаторам — Маленкову и Хрущеву. Все они, разоблачая культ, в той или иной степени решали собственные властные задачи. Кремлевские соратники убрали Берию не потому, что боялись за судьбу социализма. Они боялись за свои кресла. Авторитарный стиль Берии в сочетании с контролем над армией и органами делал его опасным соседом по власти.
Что осталось после него
Парадокс ситуации в том, что, уничтожив «агента империализма», победители не решились отменить большинство его нововведений. «Великие стройки» так и не возобновили. Запрет на пытки де-юре сохранился. А тему культа личности, впервые поднятую Берией, тут же подхватил Георгий Маленков. Уже на июльском пленуме, возражая сталинистам, он заявил, что «уродливый культ личности Сталина» привел к отказу от коллективного руководства и нанес ущерб стране.
Так имя Берии осталось в истории двойным клеймом: палача, расстрелянного за реформизм, и реформатора, уничтоженного палачами. Советское же общество, уставшее от произвола, с готовностью приняло официальную версию о шпионаже. В этой реакции, как в зеркале, отразилась глухая ненависть народа к всесилию органов — ненависть, которую не могли перевесить даже самые смелые инициативы их главы.
