В старину смерть была не просто концом земного пути, а важнейшим экзаменом. От того, как человек прожил жизнь и при каких обстоятельствах ушел из нее, зависело, примет ли его сыра-земля, упокоится ли душа или обречена на вечные скитания. Тех, кто этот экзамен проваливал, называли «заложными покойниками». Их не хоронили по-человечески. Их боялись и старались задобрить, чтобы не вредили живым.
Неправильная смерть
Доктор филологических наук Елена Левкиевская в книге «Мифы русского народа» отметила, что жители Руси испокон веков делили смерть на «правильную» и «неправильную». Первая приходила к людям, прожившим положенный срок в окружении семьи, — тихая, естественная кончина. Вторая была неожиданной, скоропостижной, насильственной, а главное — постыдной. В эту категорию попадали не только те, кто совершил при жизни тяжкие грехи, но и жертвы разбоя, самоубийцы, некрещеные дети, ведьмы и колдуны.
Таких покойников не хоронили на кладбищах. Тела оставляли в оврагах, на болотах или на перекрестках дорог, придавив ветками, досками и камнями, чтобы не встали и не навредили живым. Считалось, что земля не принимает этих людей, и они обречены оставаться между мирами, превращаясь в русалок, кикимор и вурдалаков.
Главные категории позора
Кто же рисковал пополнить ряды неупокоенных?
Трусы и предатели. Воины, сбежавшие с поля боя, и те, кто сдался в плен, при жизни покрывали себя несмываемым позором. Убить труса или перебежчика не считалось чем-то предосудительным — это мог сделать свой же, чтобы наказать предателя. Такой же участи удостаивались и те, кто переходил на сторону врага, как князь Андрей Курбский во времена Ивана Грозного или гетман Иван Мазепа в эпоху Петра I, чьи имена на века стали синонимами измены.
Развратники. Русская патриархальная культура не отличалась сексуальной терпимостью. Поэтому умереть во время полового акта с чужой женой или проституткой, допустим, от сердечного приступа, означало опозориться навеки. Погибнуть в драке с сутенером или пасть от рук продажной девушки — всё это считалось кончиной, недостойной христианина.
Преступники и бунтовщики. Грабители, убитые во время налета, или воры, застигнутые на месте преступления, не могли рассчитывать на погребение. Еще более страшная участь ждала мятежников и бунтовщиков. Их останки бросали на центральных площадях в назидание живым, и тела гнили на виду у всех. Женщин, приговоренных к смерти за прелюбодеяние, и вовсе закапывали в землю живьем.
Пьяницы и бродяги. Злоупотребление спиртным всегда воспринималось народом как душевный порок, не вызывающий сочувствия. Погибший в пьяной драке, замерзший на улице из-за неспособности дойти до дома или просто умерший где-то под забором автоматически попадал в список недостойных. Даже достойный человек, случайно погибший в отхожем месте, рисковал быть причисленным к «заложным» — люди могли подумать, что он просто умело скрывал свои пороки при жизни.
Когда палач и плаха — это позор
Отдельного упоминания заслуживает казнь. Позорной считалась не столько сама смерть от рук палача, сколько те грехи и преступления, которые к ней привели. Однако сам процесс — прилюдная расправа над телом, выставление останков на всеобщее обозрение — призван был максимально унизить преступника даже после смерти. Для власти это был мощный инструмент запугивания. Но для церкви казненный бунтовщик или убийца так и оставался «неправильным» покойником, которого не отпевали и хоронили за оградой кладбища.
Есть ли исключения?
Как ни странно, но бывали и исключения. Церковь могла причислить к лику святых человека, умершего внешне позорной смертью. Яркий пример — мученик Фаддей Тверской, утопленный в тюремном туалете. Но его смерть считается великой и святой, поскольку он пострадал за веру, а не за свои грехи.
В остальном же для простого человека правило было суровым: достойная жизнь — залог спокойной смерти и честных похорон. А любое отклонение от моральных норм грозило превращением в «заложного покойника» — навечно неприкаянного мертвеца, которого боятся и живые, и мертвые.
