Есть цифра, которую помнит каждый, кто получал квитанции в советские годы: 13 копеек 2 десятых за квадратный метр жилой площади в месяц. Ставка пережила индустриализацию, войну, Хрущёва и Брежнева и дожила до распада страны. Мало какой тариф в советской экономике держался так долго. Разбираемся, откуда он взялся, почему его не трогали шестьдесят с лишним лет и во что это обошлось.
Нэповское происхождение
Первые годы после революции жильё в городах было бесплатным вовсе: постановление Совнаркома от 27 января 1921 года отменило плату за квартиры, воду, газ и электричество для рабочих и служащих, и дома стремительно превращались в руины — чинить их было не на что. Нэп вернул плату уже в 1922 году, но вопрос, сколько брать и с кого, решался ещё несколько лет.
Точку поставили два документа. Постановление ЦИК и СНК СССР от 4 июня 1926 года «О квартирной плате и мерах к урегулированию пользования жилищами в городских поселениях» закрепило принцип: платить должны все, но по-разному, в зависимости от заработка и социального положения. А постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 14 мая 1928 года «Об оплате жилых помещений в городах и рабочих посёлках» перевело принцип в копейки.
Схема 1928 года выглядела так. Местные советы устанавливали основную ставку за квадратный метр жилой площади — для Москвы не выше 44 копеек в месяц, для других городов ниже. Дальше она умножалась на коэффициент по доходу: низкооплачиваемые рабочие платили несколько копеек за метр, те, кто зарабатывал больше 145 рублей, — по максимуму, 1 рубль 32 копейки. Лица «нетрудовых» занятий — частники, кустари с наёмными работниками, служители культа — платили ещё дороже, по отдельной шкале. За метры сверх нормы брали в повышенном размере.
Это была классовая, но при этом вполне рыночная по замыслу конструкция: богатый платит за бедного, дом окупает сам себя, государство в расходах не участвует. Так было задумано. Получилось иначе.
Как максимум стал нормой
Сломала схему не политика, а зарплатная статистика. В 1928 году средний рабочий получал около 70 рублей и платил по низкой ставке. Но в годы первых пятилеток номинальные зарплаты росли стремительно: к середине тридцатых средняя перевалила за 180 рублей, к 1940-му приблизилась к 340. Планка в 145 рублей, за которой начиналась максимальная ставка, осталась на месте. Почти вся страна механически вползла в верхнюю категорию, и 1 рубль 32 копейки за метр из тарифа для хорошо зарабатывающих превратился в единый тариф для всех.
Дифференциация по доходам к концу тридцатых потеряла смысл, а после принятия Конституции 1936 года, упразднившей категорию лишенцев, постепенно потеряла значение и отдельная шкала для «нетрудовых элементов». Осталась одна цифра. Денежная реформа 1961 года, срезавшая с цен нолик, превратила 1 рубль 32 копейки в 13,2 копейки. В таком виде ставка и дожила до девяностых.
Оговорка: 13,2 копейки — предельная ставка, и держали её в Москве, Ленинграде и большинстве крупных городов. В малых городах и рабочих посёлках местные советы могли брать меньше, и брали — 8–12 копеек. Но принцип от этого не менялся: цифра, назначенная однажды, не пересматривалась.
Историк архитектуры Марк Меерович в монографии «Наказание жилищем» (2008) показывает, что государство так и не создало механизма пересмотра квартплаты: расчёт 1928 года был привязан не к стоимости содержания домов, а к доходам жильцов, и когда привязка перестала работать, пересчитывать её никто не стал.
Что входило в 13 копеек, а что нет
Важно понимать, за что именно брали эти копейки. Квартплата покрывала содержание самого дома: ремонт, уборку, дворника, администрирование. Коммунальные услуги оплачивались отдельно и по отдельным тарифам: электричество — 4 копейки за киловатт-час, газ, вода, отопление — по нормативам или счётчикам. Поэтому реальная сумма в квитанции была больше, чем 13 копеек на метраж.
Посчитаем на типичной двухкомнатной квартире в панельном доме: 45 метров общей площади, около 30 жилой. Квартплата — 3 рубля 96 копеек. С отоплением, водой, газом и светом набегало 10–12 рублей в месяц. При средней зарплате 1975 года в 145,8 рубля и двух работающих в семье это 3–4 процента семейного дохода. Статистические сборники ЦСУ давали на жильё и коммунальные услуги в бюджете семьи рабочего 2,5–3 процента — цифра, которую советская пропаганда повторяла при каждом удобном случае, сравнивая с 25–30 процентами на Западе.
Сравнение было честным. Дешевизна жилья — единственное, что в советском быту было действительно, а не декларативно дешёвым. Статья 44 Конституции 1977 года так и формулировала право на жилище: оно обеспечивается, среди прочего, «невысокой платой за квартиру и коммунальные услуги».
Цена дешевизны
Проблема заключалась в том, что дом не знал, что живёт при социализме. Крыша текла, трубы ржавели, лифты ломались вне зависимости от строя, и чинить их стоило реальных денег, которых 13 копеек с метра не давали. По оценкам экономистов конца восьмидесятых, квартплата покрывала от четверти до трети эксплуатационных расходов жилого фонда. Остальное доплачивал бюджет — миллиарды рублей ежегодно, и эта сумма росла вместе с метражом.
Деньги шли через ЖЭКи и домоуправления — организации, которым не хватало ни средств, ни стимулов. Отсюда знакомая каждому советскому горожанину картина: текущий ремонт раз в пятилетку, капитальный — когда уже нельзя не делать, подъезды с выбитыми стёклами, сантехник, которому надо «поставить». Жилец, плативший 4 рубля в месяц, не чувствовал себя заказчиком и не мог требовать. Домоуправление, живущее на дотации, не чувствовало себя исполнителем.
Экономисты в годы перестройки указывали и на другой изъян: заниженная квартплата не столько помогала бедным, сколько субсидировала тех, у кого было больше метров. Семья в просторной квартире получала от государства больше, чем семья в тесной. Льгота оказалась регрессивной. При этом сам факт, что человек получал квартиру бесплатно и платил за неё копейки, делал жильё главным нематериальным активом советской жизни — его ценность измерялась не рублями, а очередью, пропиской и обменами.
Почему не повышали
За шестьдесят лет к вопросу о пересмотре квартплаты подступались не раз, и каждый раз откладывали. Причина была одна: повышать плату за жильё означало трогать самый чувствительный нерв общественного договора. Хлеб и мясо дорожали — пусть редко и с объяснениями. Квартплата не дорожала никогда, и это стало частью самоощущения советского человека: жильё — не товар, а право.
Жилищный кодекс РСФСР 1983 года, последний крупный жилищный закон советской эпохи, вопрос о размере платы решил отсылкой: ставки устанавливаются законодательством Союза ССР. То есть, по существу, законодательством 1928 года — других ставок за полвека так и не появилось. Авторы кодекса не стали даже называть цифру.
Конец ставки
Тариф пережил страну, его породившую, на год с небольшим. Закон «Об основах федеральной жилищной политики» от 24 декабря 1992 года провозгласил поэтапный переход к полной оплате жилья и коммунальных услуг населением. Квартплата поползла вверх, сначала в разы, потом в десятки раз — вслед за инфляцией и вместе с отменой дотаций.
Шок от первых квитанций девяностых был сопоставим с шоком от первых свободных цен на хлеб: люди впервые увидели, сколько стоит жить в квартире, которую они считали своей. Тринадцать копеек за метр были не ценой жилья. Они были обещанием, что цены у жилья нет. Когда обещание сняли, выяснилось, что заплатить за шестьдесят лет недоремонта придётся тем же жильцам — только уже в собственных приватизированных квартирах.
