В истории русской эмиграции немного сюжетов, которые звучали бы столь же странно, как этот. Человек, которого большевики объявили главным врагом революции, которого Ленин называл «болтуном» и «актёром», а советская пропаганда десятилетиями рисовала карикатурным злодеем, в июле 1941 года отправил телеграмму Иосифу Сталину. Не с проклятиями и не с требованиями, а с просьбой. Ответа он не получил. Но сам факт этого жеста — и то, что за ним стояло — говорит о Керенском больше, чем любой учебник.
Телеграмма, которую никто не ждал
3 июля 1941 года, через двенадцать дней после начала войны, Керенский отправил телеграмму Сталину с просьбой дать указание советскому послу в Вашингтоне принять его . Формулировка простая, почти деловая: он хотел встретиться с советским представителем в США. Не с самим Сталиным, не с кем-то из Кремля — с послом. Это важно, потому что показывает, на что именно он рассчитывал: не на аудиенцию у вождя и не на политическую роль, а на возможность быть полезным через тот канал, который у него был — американский.
Ответа не последовало. Ни официального, ни неофициального, ни через посредников. Телеграмма ушла в пустоту . Но чтобы понять, почему Керенский её отправил, нужно вернуться на несколько дней назад — в его собственный дневник.
Дневниковая запись, которая всё объясняет
28 июня 1941 года Керенский записал: «После долгих и тяжких раздумий я пришел к заключению: мы должны страстно желать сейчас только одного — чтобы Красная Армия сохранила свою боеспособность до этой осени. И если получится — это будет чудом!.. Теперь, как в войну 1914 года, судьбы мира зависят от того, выдержит или не выдержит замученный, голодный и раздетый русский народ под страшным натиском гитлеровских панцирных дивизий нужное для спасения демократии время…» .
Это писал человек, который ненавидел Сталина. Ненавидел не абстрактно, а вполне конкретно: в 1939 году он публично осуждал советско-германский пакт, называл сталинизм явлением того же порядка, что и фашизм, и призывал американцев не путать русский народ с большевистской диктатурой . И вот этот человек говорит, что «мы должны страстно желать» победы Красной Армии. Не потому, что изменил своим взглядам, а потому, что поставил между ними и собой нечто более важное: судьбу народа, который он когда-то возглавлял.
Не примирение, а выбор стороны
Керенский не примирялся со Сталиным. Он не признавал советскую власть законной и не отказывался от своих взглядов. Его логика была иной: если Гитлер победит, России не будет вообще — ни советской, ни демократической, никакой. В декабре 1941 года он писал: «Со времен монгольского ига никогда над существованием русского народа не висела такая страшная угроза, и никогда еще со Смутного времени Российское государство не находилось в такой внутренней слабости» . Это не слова человека, который «принял» советскую власть. Это слова политика, который увидел угрозу более страшную, чем та, с которой он боролся всю жизнь.
Именно поэтому его телеграмма была не покаянием и не просьбой о прощении. Это было предложение помощи — от человека, который знал Америку, имел там связи и мог говорить с американцами на том языке, на котором они понимали. Керенский не просил вернуть его в Россию и не просил должности. Он просил, чтобы его принял посол. Разница принципиальная.
Что за этим стояло со стороны США
Здесь история становится ещё интереснее. Керенский не был одинок в своих надеждах на то, что война что-то изменит. В Вашингтоне в те же недели действительно обсуждались сценарии, которые для Сталина выглядели угрожающе. В середине июня 1941 года европейский отдел Госдепартамента США подготовил меморандум о позиции Америки в случае начала советско-германской войны. Среди прочего там рекомендовалось не определяться с дальнейшими отношениями с СССР на тот случай, если «мы решим отказаться признать советское правительство в изгнании или прекратить признавать советского посла в Вашингтоне в качестве дипломатического представителя России, если Советский Союз будет разбит» .
Переводя с дипломатического на обычный: в Вашингтоне всерьёз рассматривали возможность появления «правительства России в изгнании» — и Керенский был одной из фигур, которые в этом контексте могли рассматриваться. Советская разведка, разумеется, об этих настроениях знала и усиленно наблюдала за Керенским, чтобы не пропустить момент, когда американцы рискнут пойти на такой шаг . Так что телеграмма Керенского Сталину была не только жестом отчаяния или патриотизма. Она была попыткой обозначить свою позицию в тот момент, когда она могла быть истолкована превратно — и на родине, и в America.
Молчание как ответ
Сталин не ответил. Это было логично. Для советского руководства Керенский оставался фигурой, которую нельзя было ни использовать, ни игнорировать полностью. Принять его помощь означало бы признать, что у бывшего главы Временного правительства есть хоть какая-то легитимность. Не ответить вообще — означало оставить его в неопределённости, что тоже было формой контроля. Керенский остался в США, продолжая свою странную войну: он выступал с лекциями, писал статьи, призывал западные демократии к борьбе с Гитлером — и одновременно предупреждал их не отождествлять Сталина с Россией .
Эта позиция была уязвимой для критики с обеих сторон. Советская пропаганда видела в нём врага. Правая эмиграция не могла простить ему революции. А он сам, судя по дневникам, понимал, что оказался в точке, где все стороны считают его чужим. Но телеграмма 3 июля 1941 года осталась в истории как момент, когда человек, у которого были все основания желать поражения советской власти, выбрал не то, что было выгодно ему лично, а то, что, по его мнению, было нужно России. Это не делает его героем. Но это делает его понятнее — и, пожалуй, человечнее, чем образ «болтуна» из советских учебников.
