В массовой памяти живёт упрощённая формула: в 1955‑м Хрущёв «простил» коллаборационистов — власовцев, полицаев, «служивших немцам». Но юридически и политически речь шла не об одном жесте доброй воли и не о «внезапной жалости». Это была часть большой перекройки послевоенного наследства — от лагерной системы до внешней политики.
Ключевой документ — Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны». Он действительно привёл к освобождению значительного числа осуждённых за коллаборационизм и сопутствующие статьи. Но важно понимать: амнистия имела границы, исключения и идеологический смысл.
Что именно предусматривал указ 17 сентября 1955 года
Суть документа — амнистировать определённые категории советских граждан, осуждённых за сотрудничество с оккупантами: уменьшить сроки или освободить, прекратить отдельные дела, снять ряд ограничений. Но амнистия не была тотальной.
В указе и в практике его применения важны два момента: разделение по степени вины и закрытие «хвостов» войны. Советская юридическая логика (пусть и жёсткая) всё же различала «службу у немцев» как факт и участие в карательных акциях, пытках, расстрелах, расправах. На бумаге амнистия не должна была распространяться на тех, кто совершал тяжкие преступления против гражданского населения.
Политическая цель — закрыть «хвосты» войны. К 1955‑му после Победы прошло десять лет. В лагерях, ссылке, спецпоселениях оставались десятки тысяч людей, проходивших по «оккупационным» делам. Они были частью гигантского, плохо управляемого массива «военного наследства», который мешал новой власти строить образ «законности» и «социалистической гуманности».
Фраза «власовцы и полицаи» в общественном языке объединяет всех, кто оказался по ту сторону. В документах картина была сложнее: от реальных карателей до людей, которых занесло в оккупационные структуры принуждением или обстоятельствами, и от «службы в полиции» до «административной работы». Именно эту массу государство в 1955‑м решило частично «разгрузить».
Почему Хрущёв пошёл на это
После смерти Сталина началась серия крупных решений: амнистия 1953 года, сокращение лагерной системы, пересмотр дел, кадровые чистки в органах. Историки подчёркивают: в середине 1950‑х власть пыталась перезапустить легитимность, показать, что государство возвращается к предсказуемым правилам.
Аркадий Нейланд: что совершил единственный несовершеннолетний преступник, которого казнили в СССР
Амнистия 1955 года ложилась в эту логику: закрыть массив дел, по которым уже трудно было поддерживать прежний уровень жестокости без политических издержек.
Были и экономические причины. К середине 1950‑х стало ясно, что лагерная экономика не решает задачу развития так, как обещала. Нужны были рабочие руки в гражданском секторе, нужна была стабилизация семей и регионов, особенно западных областей СССР, переживших оккупацию и послевоенные репрессии.
Освобождение и возвращение части осуждённых — это одновременно социальная мера и способ снизить нагрузку на систему МВД.
Политическое переосмысление войны: «народ» надо было собрать, а не дробить
Послевоенный СССР жил в парадоксе: официально — народ‑победитель и торжество единства, а в реальности — огромные группы «сомнительных» людей: бывшие военнопленные, угнанные на работы, оказавшиеся под оккупацией, служившие в местной администрации, связные, переводчики, работники учреждений. Их массовая стигматизация подтачивала тот самый миф о монолитности.
Амнистия 1955 года стала одним из инструментов «сборки» общества — жёсткой, контролируемой, без романтики, но понятной по замыслу.
Зачем это было нужно СССР на международной сцене
1955‑й вообще был годом крупной дипломатии: СССР искал формулы сосуществования с Западом, закреплял послевоенную архитектуру в Европе, пытался играть на противоречиях внутри западного блока.
На этом фоне демонстрация «гуманности» — управляемая, дозированная — работала как аргумент: Советский Союз не только карает, но и «закрывает страницу войны».
Советскому руководству было выгодно показать способность к крупным жестам — в том числе и для того, чтобы снять остроту вопросов, которые Запад постоянно поднимал на международных площадках.
Почему это вызвало шок
Потому что моральная математика войны не укладывается в юридические формулы.
Для огромного числа семей коллаборационист — не абстрактная фигура, а конкретный человек, который стоял у рва, вешал, выдавал соседей, сопровождал облавы. И мысль, что кто-то из таких мог выйти на свободу, воспринимается как пощёчина памяти.
Надо признать, что в оккупации существовали многоуровневые формы принуждения, а советская репрессивная практика послевоенных лет нередко работала по принципу «широкой сети» — когда в уголовный оборот попадали разные степени причастности. Архивные исследования показывают: в делах о «пособничестве» встречались и очевидные преступники, и люди, чья вина была спорной или вторичной.
Амнистия 1955 года стала попыткой государства отрегулировать эту массу — поздно, грубо и без публичного покаяния.
