В русской истории слово «атаман» редко звучало нейтрально. За ним стояла либо выборная власть казачьего круга, либо — и это случалось куда чаще — фигура, выходящая из подчинения. Государство долго терпело казачью вольницу, пока она была полезной. Но как только атаман переставал быть инструментом и становился угрозой, его имя вычеркивали из числа законных. И тогда начиналась другая история — история преследования, в которой уже невозможно было разобрать, где заканчивается мятежник и начинается разбойник.
Когда атаман перестал быть государевым человеком
До конца XVII века московские государи почти не вмешивались во внутренние дела казачьих войск. Атаманов выбирали на кругу, и они были исполнителями воли общины, а не царских указов . Ситуация изменилась при Петре I. В 1703 году на Дон отправили чиновников, чтобы переписать городки и выслать беглых, а атаманов обязали под страхом смертной казни не принимать новых пришлых людей . Это была прямая атака на саму основу казачьей автономии — право давать убежище.
Ответ не заставил себя ждать. В 1707 году бахмутский станичный атаман Кондратий Булавин поднял восстание. Поводом стали запрет добывать соль на Бахмутских промыслах и указ о возвращении беглых крестьян . Булавин действовал не как разбойник, а как защитник старого порядка: он шел против царских воевод, но не против царя. В 1708 году его убили в результате заговора, но восстание не утихло. Руководство перешло к Игнату Некрасову, чьи отряды в итоге были разбиты и ушли сначала на Кубань, а потом в Турцию . С этого момента государство перестало видеть в казачьих атаманах самостоятельную силу. Донское войско получило назначаемого атамана вместо выборного .
Те, кого казнили публично
Степан Разин стал, пожалуй, первым атаманом, чье имя превратилось в символ антигосударственного бунта. Его агитация была построена на тонкой игре: он распускал слухи, что с его войском идут царевич Алексей и опальный патриарх Никон. Корабли, плывшие по Волге, были накрыты красной и черной материей — на одном якобы находился царевич, на другом Никон. Царь даже допрашивал Никона о связи с бунтовщиками . Закончилось это публичной казнью. Разин был объявлен вне закона не указом, а самим ходом событий: человек, который играет в законность, но действует против власти, выводится из правового поля автоматически.
Иван Заруцкий оказался в этом ряду по другой причине. Он был фаворитом Марины Мнишек и, вероятно, отцом ее сына Ивана, которого видел на русском престоле . После поражения в Астраханском кремле он бежал на Яик, был захвачен и привезен в Москву. «На Москве же тово Заруцково посадиша на кол», — сухо сообщает источник . Здесь вне закона оказался не столько мятежник, сколько претендент на власть, которого нужно было устранить физически.
Гражданская война: атаман как враг государства
После 1917 года слово «атаман» вернулось, но с другим знаком. Советская власть упразднила казачье сословие и должность атамана как таковую . Однако на окраинах бывшей империи появились люди, которые называли себя атаманами и силой оружия оспаривали право большевиков на власть. Их объявляли вне закона не в переносном, а в прямом смысле — декретами и постановлениями.
Самый документированный пример — Нестор Махно. 9 января 1920 года Всеукраинский революционный комитет принял постановление, в котором Махно и его отряды объявлялись вне закона «как дезертиры и предатели» . Формулировка показательна: не «враг народа», не «контрреволюционер», а именно дезертир и предатель. Махно начинал как союзник красных, его части входили в состав Красной армии, но союз распался, как только большевики начали закручивать гайки и требовать подчинения . Атаман, который не подчиняется, перестает быть атаманом в глазах государства и становится бандитом.
Схожая судьба у Александра Дутова. Атаман Оренбургского казачьего войска в ноябре 1917 года издал приказ об объявлении войны советской власти, захватил Оренбург и нарушил железнодорожное сообщение между центром республики, Сибирью и Средней Азией . Его мятеж был подавлен к весне 1918 года, но Дутов вернулся и воевал до конца. После разгрома Колчака остатки его войск ушли в Китай . Здесь вне закона оказался не просто мятежник, а организатор вооруженного сопротивления на огромной территории.
Те, чья жестокость перешла все границы
Особняком стоят фигуры, которые даже среди белых командиров пользовались мрачной репутацией. Борис Анненков, атаман, прославившийся жестокостью еще в Первую мировую, в 1918 году поднял восстание в Сибири и зверски подавил большевистские выступления в Славгородском и Павлодарском уездах. В его отряде служили наемники — афганцы, уйгуры, китайцы. После поражения Колчака Анненков ушел в Семиречье, перешел границу с Китаем, три года провел в китайской тюрьме, а в 1926 году был выдан большевикам и через год расстрелян .
Григорий Семенов, атаман Забайкальского казачьего войска, стал для советской пропаганды фигурой почти демонической. Он контролировал огромную территорию, и его имя связывали с жестокими расправами. Сам он сформулировал кредо с цинизмом, который не нуждается в комментарии: «Всякая мягкотелость и гуманность в гражданской войне должны быть отброшены» . После разгрома он эмигрировал в Маньчжурию, где и закончил свои дни.
Объявление вне закона в этих случаях было не только политическим актом, но и моральным приговором. Государство отказывалось видеть в них противников, с которыми можно вести переговоры. Их видели только как преступников.
Что стоит за формулой «вне закона»
Если присмотреться, у всех этих историй есть общая черта. Атаман объявляется вне закона не тогда, когда он просто воюет. А тогда, когда он перестает вписываться в ту систему, которую государство считает единственно возможной. Булавин защищал старую казачью автономию — и стал преступником, потому что Петр строил новую. Разин играл в законность, не имея на то прав, — и был казнен. Махно был союзником, пока подчинялся, и стал «дезертиром», когда вышел из подчинения.
Формула «вне закона» — это не описание факта, а инструмент. Она позволяет государству не признавать за противником никаких прав, включая право на сопротивление. И в этом смысле судьба атаманов, объявленных вне закона, — это история не столько о них самих, сколько о том, как власть определяет, кто находится внутри закона, а кто за его пределами. Граница эта всегда подвижна. И всегда определяется теми, кто в данный момент ее охраняет.
