Сталин умер 5 марта 1953 года. Уже через несколько недель Лаврентий Берия казался самым сильным человеком в советском руководстве. Он возглавил объединённое Министерство внутренних дел, поглотившее госбезопасность, занял пост первого заместителя председателя Совета министров. В его руках оказались карательный аппарат, разведка, атомный проект. Многим тогда чудилось, что именно Берия станет новым хозяином страны.
А 26 июня того же года его арестовали прямо в Кремле. 23 декабря — расстреляли. От зенита власти до пули прошло меньше полугода. Скорость, с которой соратники расправились с одним из самых осведомлённых и влиятельных людей государства, и сегодня вызывает вопросы. Не растянули, не отправили в почётную ссылку, не дали тихо доживать век под надзором. Убили быстро и решительно. Значит, было чего бояться.
Человек, который слишком много знал
Первая и самая очевидная причина спешки лежит на поверхности. Берия с конца 1930-х годов руководил органами госбезопасности. Через его ведомство прошли дела практически всех, кто теперь сидел в Президиуме ЦК. Он знал, кто из них что подписывал, кто кого отправлял на расстрел, кто доносил, кто выслуживался перед Сталиным.
Маленков, Хрущёв, Молотов, Каганович — все они были по локоть в крови репрессий тридцатых и сороковых. И у каждого имелся свой компромат, аккуратно собранный и хранившийся в архивах, к которым Берия имел беспрепятственный доступ. Пока он оставался на свободе, эти папки висели над каждым из них как занесённый топор. Человек, владеющий тайнами всех, опасен сам по себе. А Берия владел не только тайнами — он владел машиной, способной эти тайны превратить в приговоры.
Призрак нового террора
Историки, изучавшие документы тех месяцев, отмечают любопытную деталь. Весной 1953 года Берия повёл себя неожиданно. По его инициативе была объявлена широкая амнистия, освободившая более миллиона заключённых. Он остановил «дело врачей», распорядился прекратить пытки на следствии, реабилитировал ряд осуждённых, поднял вопрос о смягчении национальной политики в республиках.
На первый взгляд это выглядит как либерализация. Но соратники прочли эти шаги иначе — и в этом, возможно, кроется суть их страха. Берия фактически перехватывал инициативу, выставляя себя единоличным реформатором, тогда как остальные оставались в тени. Он словно намекал, что прежний курс был ошибкой — а кто за этот курс отвечал? Те самые люди, что сидели рядом.
Но была и обратная сторона. Аппарат, который контролировал Берия, оставался той же самой репрессивной машиной. Сегодня он освобождает миллион человек, а завтра, если понадобится, способен посадить любого. Соратники прекрасно понимали: тот, кто держит МВД и МГБ под одной крышей, в один прекрасный день может развернуть эту крышу против них. Память о тридцатых была свежа. Никто не хотел снова оказаться в роли жертвы.
Концентрация власти, которой не прощают
Объединение МВД и МГБ в одних руках стало стратегической ошибкой Берии — или, наоборот, слишком смелым ходом, который его и погубил. В сталинской системе власть намеренно дробилась, ведомства стравливались между собой, чтобы ни один человек не сосредоточил в руках слишком много. Сталин искусно играл на этих противоречиях.
После его смерти Берия нарушил негласное равновесие. Он собрал под собой такой массив силовых полномочий, какого не было больше ни у кого. Для остальных членов руководства это означало одно: пока Берия у власти, их собственная безопасность зависит от его доброй воли. А полагаться на добрую волю человека, чья репутация была пропитана страхом, никто не собирался.
Именно поэтому против него сложилась коалиция, в которую вошли вчерашние соперники. Хрущёв и Маленков, недолюбливавшие друг друга, объединились перед лицом общей угрозы. К ним примкнул Молотов, давно затаивший обиду. Решающую роль сыграли военные — прежде всего маршал Жуков, который лично участвовал в задержании Берии. Армия, всегда настороженно относившаяся к всесилию органов, охотно поддержала заговор.
Заговор как единственный выход.
Любопытно, что устранить Берию законными методами было практически невозможно. Он контролировал охрану, связь, доступ к информации. Открыто выступить против него означало рисковать собственной жизнью. Поэтому действовали так, как привыкли действовать в этой системе, — тайно, быстро, без шансов на сопротивление.
Заседание Президиума 26 июня 1953 года стало ловушкой. Берию пригласили на обычное, казалось бы, совещание. Внезапно прозвучали обвинения, а в нужный момент в зал вошли вооружённые военные во главе с Жуковым. Берию арестовали и тайно вывезли. Это была чисто аппаратная операция, проведённая с расчётом на эффект неожиданности. Дай ему хоть малейший шанс опомниться, связаться со своими людьми, — и развязка могла быть совсем иной.
Скорость ареста объяснялась простой логикой: пока Берия не понял, что против него готовится, у заговорщиков был перевес. Стоило промедлить — и он раздавил бы их поодиночке.
Почему нельзя было оставлять его в живых
После ареста встал вопрос, что делать дальше. И здесь снова сработал страх. Оставить Берию живым, пусть и в заключении, было слишком опасно. У него сохранялись связи, преданные люди в органах, авторитет среди части аппарата. Любая попытка вернуть его к власти — а такие повороты в советской истории случались — обернулась бы катастрофой для победителей.
Поэтому процесс провели быстро и келейно. Берию и нескольких его ближайших соратников обвинили в шпионаже в пользу иностранных разведок, в заговоре с целью захвата власти, в моральном разложении. Обвинения, надо признать, во многом носили ритуальный характер — таким был стиль эпохи. Главное было не доказать, а легитимизировать уже принятое решение.
23 декабря 1953 года приговор привели в исполнение. По официальной версии, Берию расстреляли в тот же день. Существуют, правда, и альтернативные предположения, будто он был убит ещё летом, при аресте, а суд стал лишь спектаклем. Большинство серьёзных исследователей склоняется к официальной версии, хотя споры на этот счёт не утихают до сих пор.
Страх как двигатель истории
Если попытаться свести всё к одной мысли, она будет такой: Берию устранили так быстро именно потому, что его боялись больше, чем кого бы то ни было. Это был страх особого свойства — страх людей, которые сами были частью системы и знали её изнутри. Они понимали, на что способна машина госбезопасности, потому что сами не раз пускали её в ход.
Берия воплощал для них одновременно прошлое и будущее, которого они страшились. Прошлое — потому что напоминал о репрессиях, в которых каждый был замешан. Будущее — потому что мог в любой момент сделать их новыми обвиняемыми. Устранив его, соратники словно подвели черту под целой эпохой. Не случайно именно после падения Берии начался постепенный демонтаж сталинской репрессивной системы, который через три года выльется в знаменитый доклад Хрущёва на XX съезде.
