«Безумие нельзя сыграть»: как психиатр Сербский научился выводить маньяков-симулянтов на чистую воду
У любого громкого уголовного дела с жестоким убийцей есть предсказуемый финал первого акта: адвокаты заявляют, что их подзащитный невменяем. Расчет понятен — психиатрическая больница выглядит привлекательнее каторги или расстрела. Так было сто с лишним лет назад, так происходит и сегодня. И всякий раз, когда очередной душегуб закатывает глаза и изображает голоса в голове, между ним и спасительным диагнозом встает система, заложенная одним человеком — московским профессором Владимиром Петровичем Сербским. Именно он превратил русскую судебную психиатрию из гадания в науку и сформулировал принцип, который экспертиза исповедует до сих пор: сумасшествие нельзя сыграть — можно лишь изобразить представление дилетанта о сумасшествии.
Врач, которого боялись преступники
Начнем с честной оговорки, которой требует заголовок. Сербский не оставил трудов с формулировкой «большинство маньяков — симулянты»: такая арифметика — журналистское упрощение позднейших времен. Его вклад был глубже и, если угодно, неприятнее для преступного мира. Он доказал, что симуляция душевной болезни — явление массовое среди подследственных, но при грамотной экспертизе почти всегда обреченное на провал. Настоящее безумие, показал Сербский, имеет строгую внутреннюю логику, которую невозможно подделать, не зная психиатрии на уровне профессора. А преступники, изображающие помешательство, воспроизводят не болезнь, а обывательские представления о ней — и на этом ловятся.
Чтобы понять масштаб сделанного, нужно понять, с чего он начинал.
Из Богородска в науку
Владимир Сербский родился в 1858 году в Богородске Московской губернии в семье врача. Окончил сначала естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, затем — медицинский факультет. Эта двойная выучка — сперва точные науки, потом медицина — многое объясняет в его стиле: Сербский всю жизнь требовал от психиатрии доказательности и терпеть не мог умозрительных красивостей.
Его учителем стал Сергей Корсаков — основоположник московской психиатрической школы, человек, чье имя носит знаменитый корсаковский синдром. Начинал Сербский земским психиатром: несколько лет заведовал психиатрической лечебницей в Тамбове, где на практике внедрял корсаковский принцип «нестеснения» — отказ от смирительных рубашек и цепей. Затем вернулся в Москву, в университетскую клинику на Девичьем поле, а после смерти Корсакова в 1900 году возглавил ее и кафедру.
Но главным делом его жизни стала пограничная территория, на которую до него всерьез мало кто забредал, — стык медицины и уголовного права.
«Судебная психопатология»: книга, изменившая правосудие
В 1896–1900 годах Сербский выпустил двухтомник «Судебная психопатология» — первый в России фундаментальный труд по судебной психиатрии, надолго ставший настольной книгой и врачей, и юристов. С 1892 года он читал студентам систематический курс судебной психиатрии — тоже впервые в стране в таком объеме.
Центральный вопрос, который разбирал Сербский, звучит просто, а решается мучительно: где граница между преступником и больным? До него в судах царила вкусовщина: один эксперт находил безумие в любой жестокости («нормальный человек так не поступит»), другой не находил его нигде. Сербский предложил строгую конструкцию, вошедшую в дальнейшем в отечественное право, — так называемую формулу невменяемости из двух критериев. Медицинский критерий: у человека должно быть установленное болезненное расстройство психики. Юридический (психологический): болезнь должна лишать его способности понимать значение своих действий или руководить ими. Только совпадение обоих условий делает человека невменяемым. Жестокость, странность, чудовищность преступления сами по себе — не диагноз.
Эта формула была прямым ударом по симулянтам. Отныне мало было изображать «странности» — требовалось предъявить экспертизе клиническую картину болезни, причем такую, которая существовала в момент преступления.
Как ловили симулянтов.
Симуляции Сербский посвятил особое внимание — и в «Судебной психопатологии», и в экспертной практике, через которую прошли сотни подследственных. Его наблюдения, подтвержденные затем поколениями судебных психиатров, складываются в почти детективную методику.
Первое: симулянт всегда переигрывает. Настоящий больной чаще всего скрывает болезнь, стыдится ее, настаивает на своем здоровье. Мнимый — наоборот, демонстрирует безумие навязчиво, следит за реакцией врача, усиливает «симптомы», когда на него смотрят.
Второе: симулянт изображает набор разрозненных штампов — бессмысленный смех, нелепые позы, «голоса», — не понимая, что реальные психозы имеют строгую структуру. Бред настоящего больного системен и развивается по внутренним законам; «бред» симулянта хаотичен и рассыпается при первом же длительном наблюдении.
Третье — и это было организационным переворотом: Сербский настаивал, что экспертиза не может быть беглым осмотром в кабинете следователя. Испытуемого нужно помещать в клинику на недели, под круглосуточное наблюдение. Изображать кататонию час — возможно. Изображать ее месяц, без зрителей, ночью, в быту — не хватит ни выдержки, ни знаний. Именно на длительном наблюдении ломалось подавляющее большинство симулянтов: «больной» забывался за едой, вступал в осмысленные разговоры с соседями по палате, а его «безумие» волшебно обострялось к визиту комиссии.
При этом — важная черта, отличающая ученого от карателя, — Сербский предостерегал и от обратной ошибки. Он описывал случаи, когда за симуляцию принимали действительную болезнь: некоторые расстройства дают картину настолько нелепую и «театральную», что неопытный врач видит в ней притворство. Хуже того, встречалась и «симуляция на фоне болезни» — когда действительно нездоровый человек преувеличивал симптомы. Разбирать эти слои и было высшим пилотажем экспертизы.
Психиатр против государства
Сербский вошел в историю не только методиками. Он с одинаковым упорством не позволял использовать психиатрию в чьих бы то ни было интересах — ни преступников, ни власти. После революции 1905 года, когда появился соблазн объявлять политических противников душевнобольными, Сербский публично выступал против: на Пироговских съездах и съездах психиатров он говорил, что врач не имеет права превращать диагноз в инструмент политики, и требовал от коллег независимости от администрации. Карательные акции власти он критиковал открыто и резко, что сделало его фигурой почти опальной.
Финал его университетской карьеры был поступком в том же характере. В 1911 году, во время разгрома университетской автономии министром просвещения Кассо, Сербский покинул Московский университет вместе с большой группой профессоров — в знак протеста. Для него, отдавшего клинике на Девичьем поле десятилетия, это была ампутация. Умер Владимир Петрович в апреле 1917 года, между двумя революциями, успев увидеть крушение империи, но не то, что последовало дальше.
Институт имени человека, который спорил бы с институтом
В 1921 году московский Центральный институт судебной психиатрии получил имя Сербского — сегодня это Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и наркологии им. В. П. Сербского, главное экспертное учреждение страны. Через его стены прошли все громкие фигуранты отечественной криминальной истории XX века — от Чикатило до нынешних убийц, чьи адвокаты по-прежнему надеются на спасительный диагноз.
И вот показательная статистика, которая подтверждает правоту профессора спустя век: по данным, регулярно публикуемым специалистами Центра имени Сербского, попытки симуляции среди обвиняемых в тяжких преступлениях — явление рутинное, а вот успешные попытки — казуистика. Подавляющее большинство серийных убийц, включая самых чудовищных, признаются экспертизой вменяемыми: они прекрасно понимали, что делали, тщательно скрывали следы и годами уходили от розыска — поведение, невозможное при настоящем разрушении психики. Тот же Чикатило, изображавший на следствии и в суде помешательство, был признан вменяемым — по лекалам, заложенным Сербским: жестокость не равна безумию, а безумие нельзя сыграть.
