«Жить бобылем» — для современного уха это значит сидеть холостяком, варить себе пельмени и не торопиться заводить семью. Но перенесите это выражение в XVI век — и вас бы попросту не поняли. В Московской Руси «бобыль» означало не семейное положение, а экономическое. Бобылем мог быть и женатый человек, и вдова с детьми, и даже вполне зажиточный ремесленник. Главное — у него не было пашни, а значит, он не нёс полного государственного тягла.
Именно поэтому сводить бобыля к «одинокому неудачнику» — грубая ошибка, которая кочует из статьи в статью. Писцовые книги XVII века, как показывают исследования по верхневолжскому региону, прямо фиксируют в бобыльских дворах жён, детей, взрослых сыновей с семьями. Бобыль — это податная категория, запись писца в книге, а не характер и не образ жизни. Значение «одинокий, бессемейный» слово получило гораздо позже — уже в обиходной речи XIX века, когда сама категория давно перестала существовать.
Откуда взялось слово
Этимология «бобыля» до сих пор остаётся предметом споров. Макс Фасмер в своём словаре приводит версию, согласно которой слово заимствовано из скандинавских языков: древнешведское boabyle означало наёмного работника, издольщика. Эта гипотеза восходит к работе финского лингвиста Й. Микколы, но сам Миккола позже от неё отказался — показалось странным, что слово фиксируется в русских источниках лишь с XVI века. Тогда он предложил другую версию: будто «бобыль» — экспрессивное слово, родственное шведскому bobbe (увалень), английскому bob и латышскому bumbulis (клубень). Фасмер назвал все эти построения «чрезвычайно гадательными».
Другие исследователи обращают внимание на латышское bumbulis — «лентяй» и румынское bobilca — «вид танца», но и эти параллели ничего определённого не дают. Слово может оказаться и исконно русским, и заимствованным — доказательств ни у одной из версий нет. Зато совершенно точно известно, когда оно впервые появляется в письменном источнике: Псковская летопись под 1500 годом впервые фиксирует термин «бобыли» — и с этого момента слово входит в оборот и делается частью податного аппарата Московского государства.
Нетяглый — не значит свободный
Чтобы понять, кто такой бобыль, нужно начать с тягла. Тягло — это система государственных повинностей, которые нёс каждый землевладелец. Чем больше земли — тем больше платишь. Крестьянин, сидевший на наделе, тянул полное тягло: платил подати, выполнял барщину, нёс мирские расходы. Бобыль пашни не имел — по крайней мере, тяглой, облагаемой государством пашни. Поэтому он попадал в категорию «нетяглых» и платил особый, меньший оброк, который назывался «бобыльщиной».
Но «нетяглый» не означало «свободный». Бобыль сидел на чужой земле — помещичьей, монастырской, церковной, дворцовой. И за это платил владельцу. Чтобы легализовать своё положение, он подписывал с землевладельцем «бобыльскую оброчную запись» — договор, который закреплял его за хозяином, обязывал платить оброк и выполнять определённые работы, но гарантировал крышу над головой и пропитание. На государственных, «чёрных» землях Севера бобыль был тяглым человеком казны, а не частного владельца, и личной крепости за ним не числилось. На помещичьей земле — после Соборного уложения 1649 года, отменившего урочные лета для сыска беглых, — зависимость становилась наследственной, как у крестьян.
Как отмечает в своём исследовании А.Л. Шапиро, бобыли не входили в крестьянскую общину и находились в особых зависимых отношениях с землевладельцами. Они жили своим двором и вели самостоятельное хозяйство, иногда довольно успешно, но не пользовались основными тяглыми земельными и промысловыми угодьями местной общины. Поэтому и занимались чем угодно — только не тем, чем занимался обычный крестьянин.
Пашенные и непашенные: два лица бобыльства
Источники чётко различают бобылей пашенных и непашенных. Пашенный бобыль имел клочок земли — недостаточный для полного тягла, но позволявший что-то сеять. Непашенный не имел пашни вовсе и кормился исключительно промыслом, ремеслом или наймом. В Карело-Мурманском Поморье, как отмечает академическая публикация А.Л. Шапиро, бобыли, занятые на промыслах, составляли подавляющее большинство населения. В Кемской волости Заонежья по записи 1591 года бобыли составляли около 6% населения — но в Кемском присуде на 136 хозяйств «луковиков» (крестьян, владевших рыболовными угодьями) приходилось 153 хозяйства «бобыльских крестьян» — 53% всех хозяйств.
Поразительно, но среди бобылей встречались и состоятельные люди. Тот же Шапиро приводит пример: самый богатый бобыль Кемской волости Тарас Давыдов, не владея никакими тяглыми угодьями, имел имущества и доходов на 123 рубля — сумму по тем временам значительную. Хозяйства трети самых зажиточных бобылей оценивались в среднем в 19 рублей. В бобыльских дворохозяйствах Верхневолжского региона, как показывают писцовые книги, велась промысловая деятельность, а за бобылями были закреплены земельные наделы разных размеров. Так что образ бобыля как исключительно нищего бродяги — поздняя стереотипная картинка, нарисованная уже в XIX веке.
Чем они занимались
Кормились бобыли чем придётся — точнее, чем позволяло положение. В деревнях нанимались в батраки к зажиточным крестьянам: пахали, сеяли, ухаживали за скотом. В городах становились подёнщиками, ремесленниками, мелкими торговцами. Правительство, как свидетельствуют документы, считало основными занятиями бобылей торговлю и наём. В отношении села Лыскова было прямо указано: «которые бобыли не торговые люди и кормятца работою, и тех бобылей в службу выбирать не велено; а будет которые бобыли торгуют всякими торги, и в лавках сидят, и тех бобылей в службу выбирать поочередно по рассмотрению».
Часть бобылей селилась при монастырях — обрабатывала церковные земли за еду и кров. Часть жила при церквах в избенках, и эти люди действительно были нищими, жившими за счёт подаяния. Но они, как подчёркивают исследователи, «отнюдь не составляли подавляющей части бобыльства». Бобыли владели мельницами, амбарами, лавочными местами — всё это давалось им в аренду «из наддачи», в том числе и самими крестьянами. В Юго-Карельском Поморье промысловые бобыли составляли большинство населения. Бобыль был не обязательно бедняк — он был человек, чьё хозяйство не укладывалось в стандартную пахотную модель.
Почему бобылей презирали
Отношение к бобылю в крестьянской среде было двойственным. С одной стороны, его жалели — особенно если он стал бобылем из-за пожара, увечья или разорения. С другой — презирали за то, что он «не тянет лямку» наравне со всеми. Налоговая «скидка», которая до 1679 года позволяла бобылям отрабатывать лишь половину повинностей, вызывала зависть и раздражение. Владимир Даль в словаре записал: бобыль — крестьянин, не владеющий землею «по бедности, калечеству, одиночеству, небрежению». К бобылям применяли выразительный термин «невзгодники» — люди, которым не повезло.
Брак с бобылем считался неравным. Не потому, что он был плохим человеком, а потому, что не мог обеспечить семье тяглый надел. Бобыль — кандидат в батраки, а не в хозяева. Крестьянская община, построенная на круговой поруке и переделе земли, не принимала его в свой круг. Он был рядом, но не вместе.
Государство меняет правила
К середине XVII века бобылей стало слишком много. Укрываясь от тягла, люди массово уходили из крестьян в бобыли — и казна пустела. В 1631–1632 годах бобылей начали привлекать к несению тягла, но в половинном размере. В 1679 году произошёл перелом: указ о подворном обложении приравнял бобылей, имевших собственный двор, к обычным крестьянам по всем налогам. Бездворные продолжали оставаться на обочине, но их становилось всё меньше.
Окончательный приговор сословию вынесла подушная подать, введённая в 1718–1724 годах. Подушная подать облагала не двор и не землю, а мужскую душу — поэтому прежнее деление на пашенных и непашенных потеряло смысл. Категория просто исчезла из документов. Как отмечают генеалогические исследователи, сравнивая переписную книгу 1678 года с ревизией 1719 года, вы увидите не исчезновение семей, а смену их податного имени. Был «бобыль» — стал «крестьянин». В восточных губерниях, в башкиро-мещерякском войске, бобыли сохранились как сословие и после подушной подати, но и там постепенно слились с тептярями и другими податными категориями.
Не нищие, а те, кто не вписался
Бобыль на Руси — это не пропойца с гитарой и не опустившийся холостяк. Это человек, который по какой-то причине — пожар, болезнь, переселение, нехватка рук — не имел тяглой пашни и жил вне основной земледельческой системы. Он мог быть батраком, а мог быть мельником или торговцем. Мог быть нищим, а мог быть богаче иного крестьянина. Он платил меньше — но и прав имел меньше. Он был частью общества, но не входил в общину. Он был свободнее крестьянина — но платил за это свободой от уважения.
Когда категория исчезла, слово осталось — и постепенно обросло теми смыслами, которые мы знаем сегодня: одиночка, холостяк, человек без корней. От податной записи не осталось и следа. Но если копнуть в писцовые книги XVI–XVII веков, за этим словом откроется совсем другая картина: сотни тысяч людей, которые жили, работали, кормили семьи — просто не на той земле, которая считалась «настоящей».
