Болото против Нарвы: почему Пётр I не стал переносить Петербург, когда появился выбор
Петербург заложили в мае 1703 года, и выбора у Петра тогда не было: единственным куском балтийского берега в русских руках была дельта Невы, отбитая у шведов двумя неделями раньше. Нарва в тот момент оставалась вражеской крепостью, под стенами которой русская армия за два с половиной года до того бросила всю артиллерию. Но выбор появился очень скоро. В августе 1704-го Нарва пала. В 1710-м сдались Ревель и Рига — глубоководные порты с ганзейской историей, рядом с которыми мелкая Невская губа выглядела недоразумением. У царя было на что променять болото, где уже через три месяца после закладки вода затопила первые постройки. Он не променял. И это куда более интересный вопрос, чем тот, что принято задавать: не почему Пётр начал строить на Неве, а почему, получив гавани лучше, он отсюда не ушёл.
Что было в дельте до Петра
Начать стоит с самого «болота». Представление о пустом гиблом месте, куда царь явился как на целину, — продукт позднейшей мифологии, которую подробно разобрала Ольга Агеева: Петербургу нужна была легенда о рождении из ничего, и легенду эту творили ещё при Петре. На деле дельта Невы была обжита веками. Это Ижорская земля, Водская пятина Великого Новгорода, с русскими, ижорскими и финскими деревнями по обоим берегам. Шведы получили её по Столбовскому миру 1617 года и поставили на Охтинском мысу крепость Ниеншанц, а при ней город Ниен — с ратушей, кирхами, пристанью и населением, по подсчётам Шарымова, порядка двух тысяч человек. Раскопки Петра Сорокина на Охтинском мысу вскрыли под Ниеншанцем ещё и шведскую Ландскрону 1300 года, и новгородское укрепление, и стоянки неолита. Место это выбирали до Петра многократно и всякий раз по одной причине — здесь Нева впадает в море.
Свой город шведы сожгли сами в октябре 1702-го, отступая перед русскими. Ниеншанц сдался 1 мая 1703 года. Через две недели Пётр заложил крепость не на его месте, а ниже по течению, на Заячьем острове: Ниеншанц стоял в нескольких верстах от залива и не контролировал фарватер, а новая крепость садилась прямо на развилку рукавов и простреливала вход в Неву. Это решение военного инженера, а не градостроителя. О столице в 1703 году речи не шло.
Зачем нужна именно Нева
Нева — не просто река. Это горло, через которое Ладога, а за ней Волхов, Свирь и вся водная система русского северо-запада выходят в Балтику. Путь «из варяг в греки» начинался здесь; Новгород богател на этой воде; именно за выход к ней Иван III и Иван IV воевали со шведами, а Алексей Михайлович в 1656-м брал Ниеншанц на несколько месяцев. Пётр, объявляя в манифестах Ингерманландию «отчиной и дединой», не риторику разводил — он переходил на язык, на котором эту землю обсуждали в Москве два столетия.
К 1703 году Пётр уже вложился в эту воду. В 1702-м по знаменитой «Осударевой дороге», прорубленной через карельские леса, он перетащил из Белого моря на Онегу два фрегата и взял Нотебург — ключ к Ладоге, переименованный в Шлиссельбург. В том же году на Свири заработала Олонецкая верфь, первая балтийская верфь России. Корабли, построенные там, могли попасть в море одним-единственным путём — через Неву. Город в устье был не прихотью, а замыкающим звеном системы, которая уже работала. Поставить крепость в Нарве — значило бросить верфь на Свири без выхода к морю.
Нарва как порт
Теперь представим, что Нарва была бы русской с самого начала. Она стоит не на море, а на реке Нарове, в двенадцати верстах от залива, и устье Наровы перегорожено баром — песчаной отмелью, через которую крупные суда не проходили. Нарвский порт в XVII–XVIII веках существовал, через него шёл лес и лён, но это была гавань для мелких купцов, а не база флота. У Петербурга с глубиной тоже было плохо — Невская губа мелководна, и большие корабли разгружались в Кронштадте, заложенном уже в 1704 году на Котлине, — но в дельте Невы по крайней мере был Котлин, остров посреди залива, годный под крепость и якорную стоянку. У Нарвы такого острова не было.
Куда серьёзнее Нарвы как конкуренты выглядели Ревель и Рига — настоящие глубоководные порты с ганзейской историей. Но взяли их только в 1710 году. К тому времени на Неве стояла Петропавловская крепость в камне, работало Адмиралтейство, выросли слободы, в Петербург переехали первые учреждения, а сам Пётр в письмах называл его «парадизом». Семь лет вложений и, главное, семь лет войны: Петербург был городом, который держали, а Рига — городом, который заняли. Линдси Хьюз справедливо замечает, что Пётр мыслил Петербург не столько как удобную гавань, сколько как знак — точку, в которой Россия прибита гвоздём к Балтике, и выдернуть этот гвоздь ради более удобного места он не мог по соображениям, далёким от гидрографии.
Так болото или нет
Геология города сложнее, чем рисует поговорка. Центр Петербурга стоит на невских террасах и моренных грядах; Заячий остров, Петроградская сторона, высокий берег у Смольного вполне тверды. Болота — это низины между рукавами, Васильевский остров, окраины, которые осушали каналами. Главной бедой были не топи, а наводнения: первое случилось уже в августе 1703-го, через три месяца после закладки. Померанец насчитал за три века больше трёхсот подъёмов воды, но подчёркивает, что все они нагонные — их приносит западный ветер с залива, а не река; Пётр этого механизма не знал и первое время думал, что воду гонит Ладога.
Что касается «города на костях», то документы её не подтверждают в тех масштабах, которые назвала легенда. Указы требовали присылать на работы до сорока тысяч человек в год, фактически приходило вдвое меньше; смертность была высокой — цинга, дизентерия, холод, — но Анисимов, разбиравший ведомости и переписку, оценивает потери в тысячи, а не в сотни тысяч, о которых писали иностранцы вроде Юста Юля. Петербург стоил дорого. Но не дороже любой другой крепости, которую строили бы в разгар войны силами согнанных крестьян.
