Образ бурлака в русской культуре давно уже застыл: согбённые люди на лямке, жёлтый песок, тяжёлая вода, безысходность. После Репина спорить с этим зрительным рядом почти невозможно. Но у картины есть свой побочный эффект: она заставляет думать, будто бурлаки работали буквально за кусок хлеба и были чем-то вроде живых рабов на берегу Волги. История, как это часто бывает, сложнее.
Бурлак в Российской империи — это прежде всего наёмный сезонный работник, чаще всего крестьянин-отходник, который уходил из деревни на промысел ради живых денег. И главный вопрос здесь не в том, был ли этот труд адским — был, — а в другом: платили ли за него хоть сколько-нибудь серьёзно. Ответ короткий: да, платили. Но не так много, как иногда кажется по голым цифрам.
Не только нищета, но и денежный промысел
Начать стоит с главного: бурлачество было не экзотикой, а частью большой экономики внутреннего водного транспорта. Пока по рекам шли хлеб, лес, соль, железо и тысячи других товаров, суда нужно было тянуть вверх по течению. Пароходы и механическая тяга изменят ситуацию позже, а до этого бурлацкая артель оставалась важным звеном перевозки.
В бурлаки шли не от хорошей жизни, но и не потому, что у человека вовсе не было выбора. Для огромного числа крестьян это был один из способов добыть наличные деньги, которых в деревенском хозяйстве хронически не хватало. Земля кормила, но плохо давала кэш. А налоги, подати, выкупные платежи, закупка железа, соли, одежды, хозяйственного инвентаря требовали именно денег.
Поэтому разговор о заработке бурлаков нужно вести без двух крайностей. Они не были ни сказочно выгодными «речными подрядчиками», ни бесплатной рабочей силой. Это был тяжёлый, рискованный и изнурительный труд за сравнительно умеренную плату.
Почему точную цифру назвать трудно
С бурлацкими заработками есть старая проблема: источники дают цифры, которые нельзя просто сложить в одну красивую формулу.
Во-первых, в документах XIX века встречается оплата за разный объём работы. Где-то речь идёт о плате за один переход, где-то — за рейс, где-то — за целую путину или сезон навигации.
Во-вторых, условия найма были разными. Одни хозяева включали часть продовольствия, другие — нет. Где-то артель кормилась сама из общего котла. Где-то выдавался задаток, который затем удерживали из окончательного расчёта.
В-третьих, в ранних источниках ещё встречаются денежные показатели, которые требуют осторожного сопоставления: ассигнации, серебро, позже кредитный рубль. Для публицистики это неудобно, но для честного разговора важно: бурлак не имеет одной «твёрдой зарплаты», как заводской рабочий на месячном окладе.
Поэтому историки обычно говорят не об одной сумме, а о диапазоне.
Что показывают источники
Если свести воедино дореволюционные статистические описания, материалы по истории волжского судоходства и исследования крестьянского отходничества, получится довольно ясная картина.
Для рядового бурлака в XIX веке наиболее типичны заработки примерно от 15 до 30 рублей за обычный подряд или за значительную часть пути. За полный сезон навигации и на более выгодных участках сумма могла доходить до 30–50 рублей. Более высокие цифры — 50–60 рублей и выше — встречались, но обычно относятся не к среднему тянульщику, а к более опытным, физически сильным или старшим в артели, а также к удачному сезону с несколькими подрядными работами.
Нижняя планка тоже существовала: при коротком плече, плохих условиях, избытке рабочей силы или неудачном сезоне заработок мог оказываться заметно скромнее.
Иными словами, когда в популярном тексте пишут, что бурлак получал «40 рублей за сезон», это не обязательно ложь. Но это и не универсальная правда. Для одного это была хорошая навигация, для другого — цифра недосягаемая.
Как была устроена эта плата
Бурлак редко выступал одиночкой. Обычно он входил в артель, а уже артель брала подряд на судно или участок пути. Отсюда вторая важная вещь: заработок делился не поровну и не всегда напрямую.
Внутри артели были старшие, более опытные, физически сильные, были люди с дополнительными обязанностями. Руководитель артели — тот самый «шишка» — получал больше простого работника. Повышенную долю могли иметь и другие ключевые участники артельного быта и работы. Рядовой бурлак, соответственно, забирал не всю сумму, фигурировавшую в договоре, а свою долю.
Кроме того, деньги нередко выдавались частями. Задатокбыл обычным делом: крестьянин уходил на промысел не с пустыми руками, а с авансом, который семья могла использовать ещё до начала путины. Но у аванса есть обратная сторона: при окончательном расчёте он уже не воспринимался как «новые деньги», а просто вычитался.
Вот почему сезон мог числиться вроде бы неплохим, а домой человек возвращался не богачом.
Много это было или мало
Для деревенского хозяйства XIX века даже 20–30 рублей наличными были суммой заметной. Не роскошной, но важной. На такие деньги можно было закрыть часть обязательных платежей, купить одежду, инструменты, запастись тем, что в натуральном хозяйстве само собой не появлялось. Поэтому бурлачество и держалось так долго: оно давало не сытость и не достаток, а доступ к денежному обороту.
Но если перевести сезонную выручку в ежедневный заработок, романтика быстро исчезает. Даже 30–40 рублей за несколько месяцев тяжелейшей навигации — это совсем не баснословный доход. В пересчёте на день получается сумма, сопоставимая с тяжёлым неквалифицированным мужским трудом, иногда чуть выше обычного сельского найма, но не настолько, чтобы считать бурлака привилегированным работником.
И главное: это был сезонный заработок. У фабричного рабочего деньги шли месяц за месяцем, пусть и скромные. У бурлака — по окончании путины, да ещё с вычетами, долгами и расходами.
Почему «грязных» денег всегда было больше, чем чистых
Есть ещё один важный момент, который в популярных пересказах почти всегда выпадает: бурлак зарабатывал не в пустоте. Из его выручки уходили очень земные вещи.
Нужно было добраться до места найма и потом вернуться.
Нужно было есть.
Нужно было чинить обувь и одежду, которые на такой работе горели быстро.
Нужно было покрывать аванс, если он уже был взят.
Наконец, нужно было привезти в дом не только монету, но и себя — не больного, не изуродованного и способного снова работать на земле.
Поэтому даже сравнительно приличная по бумаге сумма в реальности заметно таяла. Отсюда и двойственная репутация бурлачества. С одной стороны, промысел денежный. С другой — денег после него всё равно вечно не хватало.
