Современному человеку может показаться, что представления о стыде и приличиях незыблемы. Нам трудно вообразить, что ещё сто-двести лет назад то, что сегодня вызывает неловкость или осуждается, было абсолютной нормой. Русская деревня и город жили по своим законам, где границы дозволенного определялись не индивидуальным выбором, а обычаем, общиной и суровыми условиями выживания. Женское тело, материнство, внешность и даже сексуальность регулировались совершенно иначе. И если копнуть глубь веков, можно обнаружить, что многие вещи, за которые сегодня женщина готова «сквозь землю провалиться», когда-то не вызывали ни малейшего смущения.
Тело, которое не было стыдным
В традиционной русской культуре нагота сама по себе не была чем-то постыдным — стыдным было её обнажение на людях, публичное «раздевание». Однако из этого правила существовали огромные исключения, продиктованные языческими ритуалами и практической необходимостью. Обряд «опахивания», призванный защитить село от мора, исполняли деревенские вдовы — в одном нижнем белье или вовсе обнажённые, они обходили поля по периметру. Чтобы избавиться от сорняка-овсюга, самую юную жницу отправляли на рассвете в обнажённом виде обежать окрестности. При встрече с медведем девушке рекомендовалось задрать юбку и продемонстрировать гениталии — считалось, что косолапый испугается и не станет нападать.
Ещё одним шокирующим для современного человека обычаем были ритуальные совокупления. В заонежских деревнях, провожая рыбака или охотника на промысел, жена топила баньку до захода солнца, а затем супруги совершали половой акт на пороге предбанника — причём дверь должна была быть непременно открыта, и всякий мог видеть происходящее. При неурожае пары занимались любовью прямо на меже, не считаясь с возможными наблюдателями: считалось, что это поможет «раскачать» землю-матушку, и чем большим пылом станут предаваться плотским утехам, тем больше будет родить земля.
Особняком стоят общие бани, которые вплоть до эпохи Екатерины II были смешанными. Если в сельской местности в одной бане мылись только члены одной семьи, то в городах рядом могли оказаться совершенно чужие друг другу представители обоих полов. Иностранные путешественники, побывавшие в России в те времена, констатировали: «Там ходят женщины разного возраста, не стыдясь, да ещё и шутят над своей нескромностью».
Внешность, которая не знала «недостатков»
Современная индустрия красоты создала целую систему «недостатков» внешности, которых ещё полвека назад просто не существовало. В советское время массовое бритьё ног вошло в обиход лишь в 1980-е годы — до этого многие женщины спокойно щеголяли с естественной растительностью. Целлюлит, или «апельсиновая корка», мало кого волновал: слово если и знали, то не придавали ему того драматического значения, которое появилось к концу 1990-х. Женщины без стеснения загорали на пляжах, не думая о рельефе своих бёдер.
Культ стройности был незнаком советскому обществу. Напротив, пышные формы считались признаком здоровья, силы и благополучия. Худышек часто жалели, полагая, что им не хватает здоровья. Комплимент «как поправилась!» был искренним — в стране, пережившей войну и голод, полнота ассоциировалась с достатком. Тело зрелой женщины, изменившееся после родов, воспринималось как естественный факт, а не повод для стыда.
Даже уход за собой не был обязательной повинностью. Короткие, натуральные ногти без маникюра были обычным делом для женщины, которая много работала на производстве, в поле или дома. Длинные ногти считались непрактичными и даже отчасти «буржуазными». Маленький аккуратный рот был скорее идеалом, чем большие губы, которые сегодня часто стремятся увеличить. Круглые щёки и полноватое лицо тоже не были поводом для расстройства — напротив, это считалось милым и женственным.
Материнство, которое не было публичным подвигом
Сегодня от женщины требуют, чтобы материнство было осознанным, публичным и безупречным. Но в прошлом всё обстояло иначе. До середины XIX века развитого способа говорить о материнстве в России просто не существовало — ни в медицине, ни в литературе, ни в публичном поле. В крестьянской среде материнство особо не обсуждалось: женщины совмещали его с постоянной тяжёлой работой. У русских дворян идеалов материнства тоже долго не было. Вспомним произведения Пушкина, посвящённые няне, а не матери. Няня там возникает не случайно — это было типично для высшего класса: женщина рожала ребёнка, и на этом её предназначение заканчивалось, детьми занимались няни, гувернантки, слуги.
Кормить грудью долгое время считалось в высших кругах чем-то низменным, животным. Этим занимались не сами матери, а кормилицы. Лишь с развитием медицинского подхода к беременности и родам практика стала меняться: врачи начали настаивать на том, чтобы женщины сами выкармливали детей молоком. Но женщины долгое время сопротивлялись этому. Они могли давать ребёнка кормилице и во время кормления садиться рядом, закрывая кормящей женщине лицо, чтобы ребёнок видел мать, но сами кормить боялись.
Брак, развод и «старая дева»
Советская эпоха диктовала женщинам строгие моральные и социальные рамки. Развод воспринимался как клеймо: женщина, подававшая на развод, считалась «несостоятельной» супругой и рисковала столкнуться с общественным осуждением. Бездетная женщина считалась «неполноценной» и «эгоисткой». Карьера важнее семьи — женщина, отдававшая приоритет работе, часто подвергалась критике. Яркая внешность и мода — чрезмерная забота о внешности или стремление выделиться одеждой нередко считались признаком легкомыслия. Жизнь без брака — советское общество ожидало, что каждая девушка к 20–25 годам выйдет замуж, а «старая дева» становилась объектом насмешек.
Но и это было не самым строгим. В традиционной русской деревне существовали устыдительные наказания для девушек, не сохранивших целомудрие до брака. Девушке мазали дёгтем ворота, подрезали косу, поднимали подол — всё это делалось публично, на глазах у всей общины. Наказание стыдом было символическим, но от этого не менее жестоким: оно подтверждало и закрепляло гендерную асимметрию, ставило задачей подавление самостоятельности и подтверждение несамостоятельности женской личности, причинение девушке нравственного страдания и устрашение других во имя сохранения гендерных иерархий.
Что стояло за этим отсутствием стыда
Может показаться, что женщины прошлого были «без комплексов» или что нравы были свободнее. Но это не так. За отсутствием стыда в одних сферах стояла жёсткая система контроля в других. Община зорко следила за поведением женщины — но критерии этого контроля были совершенно иными, чем сегодня. Стыдным считалось не тело, не естественные отправления, не материнство, а нарушение установленного порядка, выход за рамки предписанной роли.
Крестьянская культура была «культурой стыда» в том смысле, что человек постоянно оглядывался на общество, на его оценку. Наказание за незначительные проступки нередко сводилось к публичному увещанию. Если мир в русской деревне считал, что поступки члена общины запятнали репутацию всего селения, то сход занимался его «улешением». Но ещё чаще наказание было символическим: наказывали стыдом.
Заключение
Сегодня границы стыдного и нестыдного сдвинулись. То, что когда-то было нормой — публичное кормление грудью, естественное тело, отсутствие маникюра, — сегодня либо стало поводом для неловкости, либо, наоборот, вернулось в качестве осознанного выбора. А то, что когда-то каралось позором — развод, бездетность, жизнь без брака, — стало личным делом и перестало быть поводом для стыда.
История стыда — это не история прогресса от «тёмного» к «светлому». Это история смены систем координат. Женщина прошлого не стыдилась своего тела, потому что тело было частью природы, а не объектом оценки. Она не стыдилась родов и кормления, потому что это было продолжением той же природы. Она стыдилась другого: не соответствовать роли, нарушить порядок, выпасть из общины. Сегодняшняя женщина стыдится не соответствовать стандартам, которые создала индустрия красоты и социальные сети. И, быть может, главный урок этой истории в том, что стыд — это всегда нечто навязанное извне. А значит, его границы можно пересматривать.
