Про три дня августа 1991 года написаны тома, а про следующие полтора года жизни членов ГКЧП — несколько абзацев, разбросанных по мемуарам. Между тем вице-президент, премьер-министр, министр обороны, председатель КГБ и спикер парламента провели в следственном изоляторе от десяти до семнадцати месяцев. Это самая высокопоставленная компания подследственных в истории страны. И первое, что интересует читателя, когда речь заходит о тюрьме, — быт. Что ели, где спали, что приносили родные.
Почему не Лефортово
Арестованных 22 августа 1991 года и в последующие дни везли не в Лефортово, где традиционно сидели фигуранты дел КГБ, а в «Матросскую Тишину» — следственный изолятор МВД. Решение было принципиальным: один из обвиняемых, Владимир Крючков, ещё неделю назад возглавлял Комитет госбезопасности, и держать его и его подчинённых в ведомственной тюрьме этого же комитета следствие сочло невозможным. Руководители следственной группы Валентин Степанков и Евгений Лисов позже прямо писали об этом в книге «Кремлёвский заговор».
В «Матросской Тишине» их разместили в спецкорпусе — отдельном блоке, построенном в 1980-е годы для особо важных подследственных. Камеры там были рассчитаны на двух-четырёх человек, с нормальными санузлами, что в сравнении с общими корпусами изолятора означало другой мир. В общих корпусах «Матросской Тишины» в начале 1990-х на одного человека приходилось меньше квадратного метра. Членов ГКЧП это не коснулось.
Исключение — Валентин Павлов. Премьера арестовали в больнице, куда он лёг ещё 19 августа с гипертоническим кризом, и первое время он находился под охраной в медицинском учреждении, прежде чем попал в изолятор.
Норма
Юридически члены ГКЧП были обычными подследственными, и кормить их полагалось по общей норме. Положение о предварительном заключении под стражу 1969 года, действовавшее до середины 1990-х, никаких особых рационов для бывших министров не предусматривало. Трёхразовое питание: утром каша, в обед суп и второе, вечером снова каша или картофель. Хлеб, чай, сахар по норме. Мясо и рыба — в количествах, которые на бумаге выглядели пристойно, а в тарелке узнавались с трудом.
Главная проблема была не в нормах, а во времени. Осень 1991 и зима 1992 года — пик продовольственного кризиса. Пустые магазины в Москве, талоны, очереди. Система исполнения наказаний снабжалась по остаточному принципу и в лучшие годы, а в тот сезон начальники изоляторов открыто говорили о перебоях с продуктами. Так что члены ГКЧП получали ту же баланду, что и уголовники за стеной, только в более чистой камере.
Сами они о еде пишут скупо. Крючков в «Личном деле» подробно разбирает ход следствия и почти ничего не говорит о тарелке. Язов в «Ударах судьбы» вспоминает тюрьму без жалоб — для человека, прошедшего войну лейтенантом, изоляторная каша не была испытанием. Варенников в «Неповторимом» описывает камеру, прогулки, допросы, но меню в его тексте тоже не стало отдельной темой. Для всех этих людей вопрос «чем кормили» был явно не главным.
Передачи
Главным источником нормальной еды, как и для любого советского подследственного, были передачи. Правила разрешали их с ограничением по весу и частоте, а также покупки в тюремном ларьке на деньги с лицевого счёта. Этой возможностью родственники членов ГКЧП пользовались в полной мере.
Эмма Язова, Екатерина Крючкова, жёны Янаева, Бакланова, Тизякова, дочь Лукьянова Елена носили передачи регулярно. Для семей это было отдельной работой: стоять в очереди в изолятор на улице Матросская Тишина наравне с родственниками других арестантов, собирать продукты, которых в магазинах не было, укладываться в разрешённый вес. Жёны обвиняемых в начале 1992 года выступили с коллективным обращением, где жаловались на условия содержания и состояние здоровья мужей, и питание в этом списке стояло не на последнем месте.
Передачи и были настоящим рационом членов ГКЧП. Домашние котлеты, сало, сыр, печенье, лук, чеснок — классический набор советской тюремной передачи, который в спецкорпусе ничем не отличался от набора в общем корпусе.
Болезни
Средний возраст арестованных — за шестьдесят. Язову было шестьдесят семь, Крючкову — шестьдесят семь, Варенникову — шестьдесят семь, Лукьянову — шестьдесят один. У большинства — гипертония, у некоторых — сердце. Тюремная еда и режим быстро дали о себе знать.
Первым по состоянию здоровья освободили Василия Стародубцева — в июне 1992 года, под подписку о невыезде. Следом в декабре 1992-го вышел Лукьянов, затем Павлов. В январе 1993 года под подписку отпустили остальных. Формально основанием было завершение ознакомления с материалами дела, фактически — следствие понимало, что держать в изоляторе больных стариков больше полутора лет бессмысленно. До суда никто из них в камеру уже не вернулся, а 23 февраля 1994 года Государственная дума объявила амнистию, которую отверг только Варенников — и в августе 1994 года был оправдан Военной коллегией Верховного суда.
Кто чем занимался в камере
Еда занимала в тюремном дне членов ГКЧП куда меньше места, чем бумага. Лукьянов писал стихи — они вышли отдельной книгой «Стихи из тюрьмы» и до сих пор остаются самым необычным литературным памятником августа 1991 года. Крючков готовил записки, из которых потом выросло «Личное дело». Язов написал из камеры письмо Горбачёву с покаянием, которое следствие опубликовало и о котором маршал потом жалел. Павлов начал книгу «Август изнутри» ещё под следствием. Варенников конспектировал материалы дела — сто сорок томов — и готовился к процессу, на котором намеревался не оправдываться, а обвинять.
В этой компании тюремный паёк был скорее фоном. Люди, которые ещё вчера решали вопросы снабжения страны, оказались на том конце цепочки, где снабжение заканчивалось. Ирония ситуации была очевидна и им самим, но в мемуарах её почти не найти — для них август 1991 года остался не бытовой, а политической драмой.
