Пушкин — это, пожалуй, единственный русский классик, чья внешность вызывала столько же споров, сколько и его стихи. Мемуаристы оставили нам десятки описаний, и если читать их подряд, возникает странное чувство: речь будто бы идёт о разных людях. Один запомнил «благородство в глазах» и «удивительную привлекательность», другой — «смесь обезьяны с тигром», третий — «рожу ничего не обещающую». Портреты прижизненные тоже расходятся до такой степени, что искусствоведы до сих пор спорят, какому из них верить . В этой разноголосице и кроется ответ на вопрос, чем внешность Пушкина так поражала тех, кто его видел. Она не укладывалась в готовые схемы. Она требовала внимания — и тут же его обманывала.
«Смесь обезьяны с тигром» и «удивительные глаза»
Начнём с самого знаменитого и самого резкого отзыва. Дарья Фикельмон, внучка Кутузова и жена австрийского посланника, записала в дневнике: «Невозможно быть более некрасивым — это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и сохранил ещё некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде» . Заметьте: Фикельмон не просто фиксирует уродство. Она описывает сочетание. Обезьяна и тигр — это несовместимые полюса: карикатурность и хищная грация. В этом и был эффект Пушкина. Он не был ни тем, ни другим, но в нём чувствовалось и то, и другое одновременно.
А вот Вера Нащокина, жена близкого друга поэта, видела совсем иное: «Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика — особенно его удивительных глаз» . Для Нащокиной Пушкин — красавец, но красота эта не в чертах лица, а в чём-то, что не поддаётся живописи. Она прямо говорит: портреты бессильны.
Иван Гончаров, видевший поэта в 1830-е, попытался разгадать этот парадокс: «С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь» . Вот ключевое слово — потом. Внешность Пушкина работала с задержкой. Первое впечатление могло быть отталкивающим или разочаровывающим, но второе — уже нет. Он был не из тех, кто нравится сразу.
Глаза, которые не смог передать ни один художник
Если свести свидетельства воедино, обнаружится удивительное единодушие в одном пункте: глаза. Спорят о цвете — голубые, серые, «стеклянные», тёмно-серые с синеватым отливом. Спорят о выражении — задумчивые, жгучие, насмешливые, ласкающие. Но почти никто не отрицает, что глаза были особенные. Сам Пушкин в документе, выданном на имя Алексея Хохлова для проезда в Петербург, указал: «волосы темнорусыя, глаза голубыя» . Это официальная бумага, и она contradicts распространённому представлению о «негритянских» глазах. Голубые глаза при смуглой коже и курчавых волосах — сочетание, которое само по себе сбивало с толку.
Лидия Никольская, встретившая поэта в 1833 году, оставила, пожалуй, самое точное описание этого взгляда: «Немного смуглое лицо его было оригинально, но некрасиво: большой открытый лоб, длинный нос, толстые губы — вообще неправильные черты. Но что у него было великолепно — это тёмно-серые с синеватым отливом глаза — большие, ясные. Нельзя передать выражение этих глаз: какое-то жгучее, и при том ласкающее, приятное» . «Жгучее и ласкающее» — это оксюморон, который точнее любого портрета. Пушкин смотрел так, что собеседник не мог решить, нравится он поэту или сейчас получит эпиграмму.
Рост, походка и «арапское безобразие»
С ростом всё ещё запутаннее. Цифры колеблются от 161 до 169 сантиметров. В фиктивной подорожной 1825 года Пушкин сам указал: «Рост 2 аршина 4 вершка» — это около 161 сантиметра . Брат Лев Сергеевич вспоминал: «Пушкин был мал ростом, пять с небольшим вершков, но тонок и сложен необыкновенно крепко и соразмерно» . Для мужчины 1820-х годов это действительно немного. Пушкин это знал и болезненно воспринимал. Он сам называл свою внешность «арапским безобразием» и в письме жене из Москвы в 1836 году признавался: «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности» .
Но вот что интересно: «безобразие» у Пушкина было не статичным. Станислав Моравский, польский врач и друг Мицкевича, заметил: «Роста Пушкин был небольшого; идя неловко волочил ноги и походка у него была неуклюжая» . А Вера Нащокина, наоборот, запомнила его «необыкновенно подвижным», с заразительным смехом и «двумя рядами ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы» . Один и тот же человек казался неуклюжим в движении и ослепительным в разговоре. Он не был красив вообще. Он становился красив или некрасив в зависимости от того, что делал и с кем говорил.
Бакенбарды, ногти и другие детали, которые запомнились
Современники фиксировали мелочи, которые сегодня кажутся почти невероятными. Вера Нащокина писала: «На пальцах он отращивал предлинные ногти» . Для дворянина пушкинской эпохи это было странно — длинные ногти считались скорее признаком щёгольства или восточной изнеженности, но никак не признаком «серьёзного» человека. Пушкин, однако, позволял себе и не такое.
Бакенбарды. В 1820-е они были его фирменным знаком. Пётр Яковлев, брат лицейского товарища, писал в 1827 году: «Пушкин очень переменился наружностью: страшные черные бакенбарды придали лицу его какое-то чертовское выраженье; впрочем, он все тот же, — так же жив, скор и по-прежнему в одну минуту переходит от веселости и смеха к задумчивости и размышлению» . «Чертовское выраженье» — и снова оксюморон: демоническое и живое одновременно.
Анна Оленина, дочь президента Академии художеств, в дневнике 1828 года не пощадила поэта: «Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его... Да и прибавьте к этому ужасные бакенбарды, растрёпанные волосы, ноги, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин» . Это, пожалуй, самый беспощадный портрет. Но и здесь есть оговорка: «лицо было выразительно». Даже те, кто не находил Пушкина красивым, не могли назвать его лицо незначительным.
Заключение
Внешность Пушкина поражала не красотой и не уродством. Она поражала несоответствием. Гений, который представлялся величавым жрецом искусства, оказывался «вертлявым» человечком с длинными ногтями и неуклюжей походкой . Потомок «арапа Петра Великого» имел голубые глаза и белую кожу — сам Пушкин иронизировал над этим в стихах о «потомке негров безобразном» . Человек, написавший самые гармоничные строки русской поэзии, в быту был порывист, желчен и насмешлив.
Искусствоведы насчитали не более шести прижизненных портретов, написанных прямо с натуры, и все они расходятся в деталях . Это не потому, что художники были плохи. Это потому, что в Пушкине было слишком много противоречий, чтобы одно лицо могло их вместить. Он менялся быстрее, чем его успевали запечатлеть. И те, кто видел его вблизи, запомнили не черты, а эффект: жгучий и ласкающий взгляд, внезапный переход от смеха к задумчивости, ощущение, что перед тобой кто-то, кого невозможно до конца разгадать. Внешность Пушкина была не фасадом, а продолжением его характера — быстрого, неровного, ослепительного. Именно поэтому она так плохо поддавалась описанию и так хорошо запоминалась.
