Штык как продолжение руки
В Европе к штыку относились утилитарно — примкнул, чтобы отбить атаку кавалерии, и ладно. В России штык учили любить. Слова Суворова — не просто цитата из учебника. Это программа выживания.
Ещё в XVIII веке русские егеря делали то, что казалось европейцам безумием: подпускали врага на полтораста шагов, давали залп и тут же шли в штыки. Французы, у которых солдат было втрое больше, бежали.
В чём секрет? Простая арифметика: из десяти пуль девять могли уйти в молоко. А гренадер, обученный работать штыком, клал четырёх врагов подряд. Пока противник перезаряжал ружьё, русский уже был рядом. С холодной сталью.
Немцы в Первую мировую это прочувствовали на себе. Во Вторую — тем более. Немецкий офицер Миддельдорф, обобщавший опыт Восточного фронта, честно признавал: «Обучение ближнему бою, в частности штыковому, было наиболее характерной чертой боевой подготовки русских».
Красная армия учила своих солдат жёстко. «Стреляй и бей каждого так, чтобы он больше никогда не встал!» — это не пропаганда, это строчка из боевого устава. Политработники гоняли бойцов по штыковому бою каждый день по полчаса. Доводили до автоматизма. Чтобы в рукопашной не думал — просто колол.
«Ура» — оружие массового поражения
Вторая вещь, которую европейцы не могли скопировать. Нет, не сам крик. Кричать «ура» умели многие. Дело в том, с чем этот крик шёл.
Когда русские поднимались в атаку, они не просто бежали. Они накатывали волнами — эшелон за эшелоном. Первая волна гибла под пулями, но через минуту на её месте была вторая. И третья. И четвёртая. Миддельдорф описывал это с профессиональным ужасом: атакующие не обращали внимания на препятствия, с криками «ура» продвигались вперёдь, ведя огонь из всего, что стреляет.
Психологический эффект — чудовищный. Противник, видящий, как на него без остановки прет стена вооружённых людей, ломался. Даже если у него было больше патронов.
Матросы на суше
Третья вещь, которая не снилась ни британским морпехам, ни американской морской пехоте. Русские матросы воевали на суше в тельняшках. Без касок. Без шинелей. С бескозырками на головах.
В Русско-японскую, в Гражданскую, в Великую Отечественную — одна и та же картина: моряки Балтийского, Чёрного, Тихоокеанского флотов бросали корабли и шли в пехоту. Кричали «Полундра!» и рубились так, что видавшие виды фронтовики крестились.
Почему только русские так делали? Потому что флотская подготовка давала другое качество рукопашного боя. На корабле пространства мало — там учат бить быстро и насмерть. Плюс особая флотская спесь: «Мы не пехота, мы моряки. А моряки не отступают». Эту традицию они пронесли сквозь века.
Последний патрон — себе
И ещё одна деталь, которую иностранные военные историки до сих пор не могут объяснить рационально. Русские не сдаются.
Когда в 1939 году у поляков кончились патроны, 17 тысяч человек сложили оружие и ушли в немецкий плен. Нормальная европейская практика: честь спасена, война кончилась, в обмене вернут. В 1941 году в Брестской крепости произошло то же самое — кончились боеприпасы. Но никто из защитников не вышел с белым флагом.
В чём причина? Историки спорят. Одни говорят — вековая привычка: в степи половцы и печенеги пленных не брали, зачем сдаваться на смерть? Другие — советская пропаганда: «Смерть лучше позора плена». Третьи — просто особенность русского характера.
Но факт остаётся фактом. Даже сегодня русские солдаты в Сирии, оказавшись в окружении, подрывают себя гранатой. Не потому, что приказ. Потому что иначе нельзя.
Заключение
Штык, «ура», моряки в тельняшках и последняя граната для себя — вот четыре вещи, которые в бою делали только русские солдаты. Иностранцы пытались копировать. Учились штыковому бою, перенимали крики, даже тельняшки надевали. Но не получалось.
Потому что это не техника. Это отношение. Русский солдат идёт в атаку не потому, что приказали. Он идёт потому, что не может иначе. И враг, глядя на эту стену, идущую на него со штыком наперевес, всегда чувствовал одно: сегодня он либо победит, либо умрёт. Третьего не дано.
