Екатерина II умерла в Зимнем дворце вечером 6 (17) ноября 1796 года. Ещё до её последнего вздоха в покоях распоряжался Павел Петрович. Первым делом новый император занялся не похоронами, а бумагами матери. Он приказал опечатать её кабинет, и в следующие дни вместе с ближайшими сановниками разбирал содержимое ящиков, конвертов и шкатулок.
Именно из этого разбора выросли три истории, которые историки обсуждают уже больше двухсот лет. Одна подтверждена документально. Вторая остаётся легендой. Третья, возможно, основана на подделке.
Кто открывал ящики
Круг людей, видевших личный архив императрицы в первые дни, был очень узок. Рядом с Павлом были Александр Безбородко, многолетний секретарь Екатерины, лучше всех знавший её бумаги, и Фёдор Ростопчин, доверенное лицо нового императора. Ростопчин позже оставил записку «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I». Её опубликовал Пётр Бартенев в «Архиве князя Воронцова» в 1870-е годы, и почти все последующие рассказы о тех днях восходят к ней.
Здесь стоит сделать оговорку. Ростопчин был талантливым и язвительным мемуаристом, но беспристрастным свидетелем его не назовёшь. Он писал как человек Павла, и многое в его тексте проверить нечем.
Пакет с надписью для сына
Среди бумаг Павел нашёл запечатанный конверт с надписью, адресованной ему лично: «Его императорскому высочеству цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, любезнейшему сыну моему». Внутри лежали собственноручные записки Екатерины, её мемуары.
Это единственная находка из кабинета, которая сохранилась и доступна исследователям. Екатерина работала над воспоминаниями много лет и в разные периоды, существует несколько редакций. Самая подробная обрывается на 1759 годе, то есть задолго до переворота 1762 года и воцарения.
Для Павла содержание было болезненным. Мать подробно описывала своё унизительное положение при дворе Елизаветы Петровны, холодный брак с Петром Фёдоровичем и роман с камергером Сергеем Салтыковым. Екатерина прямо не говорит, кто отец её сына, но из текста легко вывести сомнение в отцовстве Петра III. Читать такое о себе наследнику, всю жизнь боготворившему убитого отца, было тяжело.
Павел прочёл записки вместе со своим другом князем Александром Куракиным и спрятал. Куракин успел тайно снять копию, и с неё пошли списки. Один из них в 1830-е годы читал Пушкин. Николай I, узнав о списках, распорядился их изъять, а подлинник хранился в секретном государственном архиве.
Российский читатель получил полный текст только в 1907 году. Академия наук напечатала его в двенадцатом томе «Сочинений императрицы Екатерины II» под редакцией Александра Пыпина. К тому времени мемуары почти полвека были известны в Европе: в 1859 году их выпустил в Лондоне Александр Герцен, и почти сразу появились переводы на несколько языков.
Сожжённое завещание: легенда без документа.
Вторая история гораздо эффектнее, но опирается только на слухи. В её основе давнее подозрение, что Екатерина хотела передать престол не сыну, а старшему внуку Александру.
Само это намерение историки считают вполне реальным. Отношения императрицы с сыном были холодными, внуков она воспитывала сама, а в 1790-е годы, судя по свидетельствам современников, прощупывала готовность приближённых поддержать такой план. Об этом пишет, в частности, Александр Каменский в биографии «Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой».
Дальше начинается легенда. Будто бы в бумагах нашёлся манифест о передаче трона Александру, и Безборoдко, разбирая кабинет вместе с Павлом, молча указал на пакет. Павел бросил его в камин, а Безбородко получил за верность щедрые награды. Награды действительно были: в 1797 году Павел сделал его государственным канцлером и светлейшим князем.
Но связь между наградой и сожжённым документом никто не доказал. Сам манифест никто не видел, текст его неизвестен, а все рассказы о нём записаны с чужих слов. Натан Эйдельман в книге «Грань веков», посвящённой павловскому царствованию, подробно разобрал эти предания и показал, насколько шаткая у них основа. Честнее всего говорить так: намерение, скорее всего, было, а существование готового манифеста не доказано.
Письмо из Ропши
Третья находка связана как раз со «шкатулкой», упомянутой в заголовке. Речь о так называемом третьем письме Алексея Орлова из Ропши, где в июле 1762 года под охраной гвардейцев содержался свергнутый Пётр III.
Из Ропши Орлов написал Екатерине несколько записок. Две из них сохранились в подлинниках и сейчас хранятся в Российском государственном архиве древних актов. В них Орлов сообщает, что Пётр болен. Третье письмо известно только в копии, сделанной рукой Ростопчина. В нём Орлов в отчаянии пишет, что узник погиб в пьяной ссоре за столом и что сам он не помнит, как это случилось. Текст начинается словами «Матушка милосердная государыня» и звучит как признание вины.
По словам Ростопчина, письмо нашёл Безбородко в шкатулке императрицы в первые дни после её смерти. Павел прочитал его, после чего подлинник был уничтожен, и уцелела лишь копия, которую Ростопчин успел снять.
Значение этого документа трудно переоценить. Если он подлинный, Екатерина не отдавала приказа убивать мужа и узнала о его гибели постфактум. Поступки Павла вроде бы согласуются с такой версией. В декабре 1796 года он перенёс прах Петра III из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор, а Алексею Орлову велел идти в траурной процессии и нести императорскую корону. Это была публичная расплата, но не казнь и не ссылка.
Подделка или признание?
В 1990-е годы историк Олег Иванов подверг третье письмо тщательному источниковедческому разбору. Позже он развил свои выводы в книге «Екатерина II и Пётр III. История трагического конфликта». Иванов сравнил копию с подлинными записками Орлова и нашёл много несоответствий: в лексике, в строе фраз, в манере обращения. Его вывод: письмо, скорее всего, сочинено позднее, и наиболее вероятный автор сам Ростопчин.
Мотив в этом случае вполне понятен. Документ снимал с Екатерины обвинение в убийстве мужа и представлял Павла сыном, получившим облегчение от правды. Ростопчин, литератор с острым пером и склонностью к мистификациям, мог создать такой текст ради красивой исторической развязки.
Не все исследователи принимают аргументы Иванова безоговорочно. Но главное неоспоримо: подлинника нет, а единственная копия исходит от одного заинтересованного свидетеля. Поэтому на третье письмо уже нельзя опираться как на твёрдое доказательство невиновности Екатерины. Вопрос о её роли в ропшинской трагедии остаётся открытым.
Что было в шкатулке на самом деле.
Никакого ларца с сокровищами или тайными шифрами в истории нет. Есть личный архив самодержицы, который первыми просмотрели люди, заинтересованные в определённом взгляде на прошлое.
Одна находка, мемуары, дошла до нас и стала важнейшим источником о молодости Екатерины. Вторая, завещание в пользу Александра, известна только по рассказам. Третья, письмо Орлова, на поверку может оказаться литературной работой одного из тех, кто разбирал бумаги.
Эта история хорошо показывает, как возникают исторические загадки. Достаточно нескольких дней, закрытой двери и двух-трёх свидетелей, писавших потом воспоминания. Остальное веками дорисовывает молва. Задача историка в том, чтобы отделить то, что лежало в шкатулке, от того, что туда положили позже.
