Советская власть с первого дня объявила себя властью трудящихся, и питание вождей стало вопросом политическим. О том, что лежало на тарелках в Кремле, писали и мемуаристы, и историки, работавшие в архивах. Картина получается не та, что в анекдотах про чёрную икру, но и не та, что в официальных рассказах о «скромном обеде вождя». Разберём по десятилетиям.
Совнаркомовский паёк
В 1918 году, когда правительство переехало в Москву, в Кремле открылась столовая для сотрудников Совнаркома. Управляющий делами Владимир Бонч-Бруевич в воспоминаниях описывал её меню времён военного коммунизма без прикрас: суп из воблы, пшённая каша, чёрный хлеб. Ленин, по его словам, ел то же, что все, и устраивал скандал, если ему пытались подложить что-то сверх нормы. Продукты, которые присылали из деревень лично Ленину, он распоряжался отправлять в детские дома и больницы.
Это правда, но не вся. Уже в 1920 году появился так называемый совнаркомовский паёк — особая норма снабжения для ответственных работников, заметно выше рабочей. Елена Осокина, автор монографии «За фасадом "сталинского изобилия"», одной из самых цитируемых работ по истории советского снабжения, показывает: именно тогда, при Ленине, была заложена иерархия, в которой пайки распределялись не по труду, а по должности. Голод 1921 года эту систему только укрепил.
Столовая на Грановского
В 1930-е годы снабжение страны окончательно стало «литерным»: списки А, Б, особые списки, закрытые распределители. На вершине пирамиды, как пишет Осокина, стояла Кремлёвская столовая, формально называвшаяся столовой лечебного питания и подчинённая Лечебно-санитарному управлению Кремля. Размещалась она в бывшем доме Шереметевых на улице Грановского, в двух шагах от Кремля, и москвичи называли её просто «Кремлёвкой».
Её особенность заключалась не в кухне, а в механизме. Прикреплённые к столовой получали не только обед, но и право брать продукты домой — так называемый сухой паёк. В годы карточной системы, когда рабочий получал по карточке 800 граммов хлеба в день и считанные граммы мяса в месяц, прикрепление к столовой на Грановского означало полное избавление от продовольственных забот. Осокина приводит документы, из которых следует: нормы «Кремлёвки» утверждались на уровне Политбюро, а списки прикреплённых регулярно пересматривались — выпасть из них было страшнее, чем лишиться оклада.
Ночные обеды на Ближней даче
Главный стол страны стоял, впрочем, не на Грановского, а в Кунцеве, на Ближней даче Сталина. О том, что там ели, оставили подробные свидетельства три человека, бывавшие за этим столом десятки раз: Никита Хрущёв, Анастас Микоян и югославский коммунист Милован Джилас.
Их описания сходятся в деталях. Обед — так это называлось — начинался поздно вечером, часто около десяти, и тянулся до четырёх-пяти утра. Официантов в зале не было. Блюда расставлялись на отдельном столе, и каждый, включая Сталина, подходил и накладывал себе сам. Джилас в «Беседах со Сталиным» писал, что выбор был огромен, преобладали мясо и крепкие напитки, а сам хозяин пил из маленькой рюмки, смешивая красное вино с водкой. Хрущёв рассказывал о другом: Сталин заставлял пить, и это было мучительно, потому что утром нужно было работать. Микоян в книге «Так было» признавался, что научился выливать водку в стоявшие рядом бокалы, чтобы не напиваться.
Кухня была грузинской с русскими добавлениями: сациви, лобио, шашлык, зелень, сыр сулугуни, а рядом — рыба, супы, солёные огурцы. Из вин Сталин предпочитал «Хванчкару», «Киндзмараули» и особенно «Маджари» — молодое, едва забродившее вино, которое он называл соком. Именно «Маджари» подавали в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года, в последний вечер, когда Сталин был здоров. Хрущёв об этом упоминает прямо.
Страх отравления
За кухней Ближней дачи стояла целая служба. Светлана Аллилуева в «Двадцати письмах к другу» описывала, что отец ел просто и не любил изысканных блюд, но вокруг еды был выстроен ритуал безопасности. Продукты закупались под контролем охраны, каждая партия проверялась в лаборатории, и Хрущёв вспоминал, что Сталин за столом сам не притрагивался к блюду, пока кто-нибудь из гостей не попробует первым. За питание вождя отвечал генерал Александр Эгнаташвили, выходец из Гори, которого сослуживцы прозвали «кроликом» — за то, что он лично пробовал всё, что подавали Сталину.
Сергей Девятов и его соавторы, подготовившие на архивных материалах Федеральной службы охраны книгу «Ближняя дача Сталина», добавляют к этому хозяйственную сторону. При даче были теплицы, огород и знаменитый лимонник: Сталин сам выращивал лимоны и гордился ими. На столе появлялись овощи и фрукты собственного урожая. Это была не декорация, а часть повседневности человека, который предпочитал есть то, что вырастили под его присмотром.
Приёмы в Георгиевском зале
Другое дело — официальные приёмы. 24 мая 1945 года в Георгиевском зале Кремля Сталин принимал командующих войсками, и там он произнёс знаменитый тост за русский народ. Столы на таких приёмах накрывались по иному принципу: столичные рестораны выставляли всё, что могла дать страна после войны, — осетрина, икра, дичь, фрукты из Грузии и Средней Азии. Хлевнюк в биографии Сталина отмечает, что эти застолья имели прежде всего политический смысл: демонстрация изобилия победителям в стране, где за пределами Кремля действовали карточки.
После Сталина
Хрущёв сломал традицию ночных обедов и сделал кремлёвский стол дневным и рабочим. При нём в меню правительственных приёмов появилось то, чем он гордился лично, — кукуруза во всех видах. Брежневская эпоха перенесла застолья в охотничье хозяйство Завидово, где на столе было то, что добыли на охоте.
А столовая на Грановского работала всё это время без перемен. Михаил Восленский в книге «Номенклатура» описывал её механизм 1970-х годов: прикреплённый работник имел право на «обед», который на деле получал продуктами и уносил домой в свёртках. Цены там держались на уровне довоенных, ассортимент — на уровне, недоступном обычному гастроному. Та же логика, что при Ленине и Сталине: еда как знак принадлежности к власти.
