1 декабря 1934 года в коридоре третьего этажа Смольного Леонид Николаев выстрелил в затылок Сергею Кирову. Дальше история хорошо известна: закон об ускоренном рассмотрении дел о терроре, «Ленинградский центр», расстрелы, Большой террор. Менее известно, что об этом думал человек, который сам всю жизнь занимался ликвидациями и знал НКВД изнутри, — генерал-лейтенант Павел Судоплатов.
Кто он такой, чтобы судить
Судоплатов в 1934 году ещё не был легендой. Он служил в Иностранном отделе ОГПУ–НКВД, через несколько лет отправится за границу под чужим именем, в 1938-м взорвёт в Роттердаме лидера украинских националистов Евгения Коновальца, а в 1940-м организует убийство Троцкого в Мексике. Во время войны он руководил разведывательно-диверсионной работой в тылу немцев, после войны — атомной разведкой. В 1953 году его арестовали как «человека Берии», он отсидел пятнадцать лет во Владимирской тюрьме и был реабилитирован только в 1992 году.
Свои воспоминания он написал под конец жизни. Английское издание «Special Tasks» вышло в 1994 году, русское — «Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля» — в 1996-м, ещё при жизни автора. Важная оговорка: к ленинградскому делу Судоплатов прямого отношения не имел. Он не допрашивал Николаева, не входил в бригаду Ежова и Агранова, не читал материалы следствия в 1934 году. Всё, что он знал, он знал как человек системы — из разговоров с коллегами, из служебных слухов, из того, что позже, в хрущёвские и горбачёвские годы, всплыло на поверхность. Это не показания свидетеля, а суждение профессионала. Именно так его и стоит читать.
Версия Судоплатова: ревность, а не заговор
Главный тезис его книги прост и для многих обиден: Николаев действовал один, и Сталин его не посылал. Судоплатов писал, что считает убийство актом личной мести человека, которого отовсюду выгнали и который к тому же ревновал жену. Милда Драуле, латышка, работала в аппарате Ленинградского обкома, и в чекистской среде, по словам Судоплатова, было общим местом, что Киров пользовался репутацией большого любителя женщин. Отношения хозяина Ленинграда с балеринами Мариинского театра и сотрудницами обкома, пишет он, ни для кого в НКВД секретом не были.
Отдельно Судоплатов настаивал, что Киров не был никакой «альтернативой Сталину». Этот образ, по его мнению, придумали при Хрущёве, когда нужно было показать, что Сталин устранял конкурентов. На деле Киров был одним из самых жёстких сталинцев, именно его в 1926 году отправили в Ленинград громить зиновьевскую оппозицию, и он с задачей справился. Легенду о том, что на XVII съезде в 1934 году против Сталина проголосовали чуть ли не триста делегатов, а против Кирова — трое, Судоплатов относил к тому же хрущёвскому мифотворчеству.
Что Сталин, по мнению Судоплатова, сделал на самом деле
Здесь бывший диверсант не оправдывает вождя. Он разделяет два вопроса: кто стрелял и кто воспользовался выстрелом. На второй он отвечает без обиняков. Сталин, приехавший в Ленинград на следующий день и лично допрашивавший Николаева, сразу задал следствию направление: искать зиновьевцев. Никаких доказательств связи Николаева с бывшей оппозицией у следствия не было, но они и не требовались — их изготовили. Судоплатов писал, что Сталин использовал убийство как повод для расправы с людьми, которых давно считал врагами, и что «Ленинградский центр», «Московский центр» и всё последующее было политической конструкцией, а не результатом расследования.
Отдельно он касался обвинений в адрес самого НКВД. На процессе 1938 года главе спецслужбы вменили организацию убийства Кирова. Судоплатов считал это обвинение таким же сфабрикованным, как и остальные пункты дела правотроцкистского блока. Провал охраны Смольного он объяснял не заговором, а обычной для тех лет расхлябанностью: Кирова сопровождал один пожилой чекист Михаил Борисов, который отстал на лестнице, а обкомовское здание в 1934 году ещё не было режимным объектом в позднейшем смысле слова.
Почему ему верили — и почему сомневались
Позиция Судоплатова в 1990-е выглядела вызывающе. Общественное мнение после «Детей Арбата» и хрущёвских разоблачений твёрдо усвоило: Кирова убил Сталин. Но чекист опирался не только на интуицию. К моменту выхода его книги уже отработала комиссия Политбюро под руководством Александра Яковлева, которая в 1989–1990 годах заново подняла дело. Её выводы, опубликованные в «Известиях ЦК КПСС», были для сторонников версии о заговоре неприятными: документальных подтверждений причастности Сталина к самому убийству найти не удалось, Николаев признан убийцей-одиночкой. Сам Яковлев с этим не согласился, но пересилить документы не смог.
Позднейшие исследования шли в том же направлении. Ленинградский историк Алла Кирилина, работавшая с материалами дела больше двадцати лет, в книге «Неизвестный Киров» (2001) подробно разобрала следствие и пришла к выводу об одиночке. Американец Мэтью Леноу в монографии «The Kirov Murder and Soviet History» (2010) на основании тех же архивов сделал тот же вывод. Олег Хлевнюк в биографии Сталина (2015) называет версию заказного убийства не подтверждённой ни одним документом.
Правда, в одном пункте историки Судоплатова поправляют. Мотив ревности он излагал как факт, а документы этого не доказывают. Кирилина и Леноу показывают, что роман Кирова с Драуле — такой же слух, как и многое в этой истории. Зато дневники и записки Николаева, сохранившиеся в деле, говорят о другом: в марте 1934 года его исключили из партии, потом восстановили с выговором, но на работу не брали, семья жила впроголодь, и он писал о себе как о новом Желябове, который «выстрелом» заставит партию услышать обиженного. Это мотив не ревнивца, а озлобленного неудачника, — что в целом только укрепляет версию одиночки.
