Если искать в древнерусских текстах брань «сволочь», поиск закончится ничем. Слова-оскорбления в том виде, в каком мы им пользуемся сегодня, домонгольская Русь не знала. Знала она глагол — «сволочити», сволочь, то есть стащить в одно место.
«Сволочь» изначально не человек. Это результат действия. То, что сволокли.
Гигантское семейство одного корня
Корень здесь древний и на редкость плодовитый: праславянский *velk- / *volk-, откуда «влеку» и «волоку». Фасмер собирает под ним такую родню, что впору удивляться.
«Волокита» — дело, которое волочится. «Проволока» — металл, протянутый через отверстие. «Наволочка» — то, что наволакивают на подушку. «Влечение» и «увлечение» — то, что тянет человека помимо воли. И самое неожиданное: «облако». По Фасмеру это *ob-vlako, то, что обволакивает, обтягивает небо. Между тучей над головой и последним словом в ссоре — общий предок.
В этот же ряд встаёт «волок»: место, где суда перетаскивали по земле из одной речной системы в другую. Слово оставило на карте прочные следы — Волоколамск, Вышний Волочёк, множество Волоков в северных губерниях. К этой географии мы ещё вернёмся, потому что именно на неё опирается самая популярная и самая сомнительная версия происхождения нашего ругательства.
Сор, дрязг, мусор
«Словарь русского языка XI–XVII веков» фиксирует глагол в прямом физическом смысле: сволочь — стащить, собрать в одну кучу. Без всякой оценки, как «сгрести» или «свалить».
Дальше работает обычная для языка логика. Существительное, образованное от такого глагола, называет продукт действия. Что получается, когда со дворa, из избы, с гумна сволакивают в одно место всё ненужное? Куча хлама. Именно это значение Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» ставит на первое место: сволочь — собирательное, то, что сволочено в одно место, дрязг, дрянь. И только вторым — сброд людей, шатуны, негодные и подлые люди.
Порядок в словарной статье здесь дороже любых рассуждений. Даль записывает язык середины XIX века и видит оба значения живыми: и мусорное, и людское. Первое ещё не умерло, второе уже вполне сложилось.
Механизм, который сработал десять раз
Самое интересное в этом слове — что оно не одиноко. Русский язык проделал тот же путь с целым отрядом слов, и всякий раз одинаково.
«Подонки» — то, что осело на дне, осадок, отстой. Сначала про жидкость, потом про людей. «Сброд» — от «сбродиться», сойтись, стечься со всех сторон; сначала про случайное скопление, потом про скопление негодное. «Отбросы» — то, что отброшено. «Отребье» — то, что отрёпано, отходы при обработке льна. «Мразь» и «мерзость» уходят к «мёрзнуть»: сначала холод, потом отвращение.
Сложите эти слова в столбик, и увидите одну модель. Презрение к людям русский язык почти всегда выражал через отходы производства: остаток, осадок, охвостье, то, что сгребли и вынесли. Не через силу, не через уродство, не через грех — через хозяйственную ненужность. Сволочь в этом ряду занимает своё законное место, и никакой отдельной, особенной истории у неё нет.
Женский род как приговор
Обратите внимание на грамматику, она здесь говорящая. «Сволочь» — существительное женского рода, и им ругают кого угодно, включая взрослых мужчин. То же самое с «дрянью», «швалью», «мразью», «погани», «нечисти», «гнилью».
Это не случайность и не странность русского языка. Все перечисленные слова изначально собирательные: они называют не человека, а массу, вещество, множество. Собирательные существительные в русском тяготеют к женскому роду третьего склонения — «зелень», «падаль», «рвань», «пьянь». Отсюда и род.
А теперь главное следствие. Пока слово было собирательным, оно не могло быть личным оскорблением. Нельзя сказать «ты зелень» одному растению. В литературном языке XVIII–XIX веков «сволочь» так и работает: обозначает сборище, черн, сброд, толпу низкого разбора — множество, а не лицо. Наше нынешнее «он сволочь», с превращением в исчисляемое существительное и с невозможной для собирательного слова формой «сволочи», — результат позднего сдвига. Слово из названия кучи стало названием единицы.
Легенда про волок
Теперь о версии, которую вы почти наверняка слышали. Будто бы «сволочи» — это работники на волоках, тянувшие суда по земле: люд подневольный, тёмный, из низших слоёв, и от них пошло презрительное название.
Версия складная. Волоки существовали, труд на них был тяжёлым, слово «волок» с нашим корнем очевидно связано. Но подтверждений у этой этимологии нет. Ни в одном источнике не зафиксировано, чтобы бурлаков или волоковых работников называли «сволочью» как разряд людей. Слово не имеет профессионального следа: он бы неизбежно остался в актах, уставах, таможенных грамотах, где эти работники упоминаются, — и не остался.
Такая же судьба у родственной легенды о временах Петра I: якобы «сволочью» звали работных людей, стаскивавших материалы на строительство. Документальной опоры у неё тоже нет, а с хронологией и вовсе беда: слово к тому времени уже давно жило своей жизнью.
Профессиональные этимологические словари объясняют «сволочь» проще и без экзотики: приставка «съ-» плюс «волочь», результат сволакивания, сор. Никакие бурлаки для этого не требуются.
Почему такие легенды липнут к брани
Стоит сказать пару слов о самом жанре подобных объяснений, потому что «сволочь» тут не исключение.
Классический пример — «шваль», которую упорно выводят из французского cheval, «лошадь», с непременной историей про отступающих в 1812 году солдат, поедавших конину. Фасмер, однако, связывает «шваль» с «шить» и «швец»: швальня была портняжной мастерской, и слово изначально относилось к ремеслу, а не к французам. Слово, кстати, встречается в русских источниках задолго до 1812 года, что само по себе закрывает вопрос.
Причина, по которой такие истории рождаются, простая. Ругательство ощущается словом с секретом: раз оно бьёт, значит за ним что-то стоит. И воображение достраивает эффектную сцену — бурлаков на волоке, солдат на смоленской дороге. Настоящая этимология почти всегда скучнее: не событие, а бытовая операция, повторявшаяся столько раз, что стала словом.
