Когда в 1573 году Иван Грозный писал шведскому королю Юхану III, он не искал дипломатических формулировок. Царь прямо объяснял адресату, что тот — государь «мужичьего рода», выскочка, и вести переписку с ним московскому самодержцу невместно, как невместно говорить со смердом. К XVI веку слово работало безотказно: назвать человека смердом значило указать ему место у самого подножия социальной лестницы, а то и ниже.
Между тем за пять веков до этого «смерд» был не бранью. Смерды фигурируют в законах, летописях, княжеских договорах. За них назначают штрафы, о них спорят князья на съездах, их имущество наследуется по особым правилам. История того, как учётная категория превратилась в оскорбление, — это, по сути, история русского крестьянства в миниатюре.
Что говорит этимология
Слово общеславянское. Польские источники знают smardów, у полабских славян smurdi упоминаются в латинских грамотах XI–XII веков — и всюду это обозначение зависимого сельского населения. Значит, термин старше Киевской Руси и восходит к праславянской эпохе.
С происхождением сложнее. Словарь Фасмера связывает «смерда» с глаголом «смердеть»: буквально — «дурно пахнущий». Если так, то презрительный оттенок был встроен в слово изначально: так дружинная и городская верхушка могла именовать пахаря, от которого пахнет землёй, потом и хлевом. Существовала и другая гипотеза — о связи с иранским словом со значением «человек, муж», — но большинство лингвистов её не поддержало.
Тут, впрочем, стоит удержаться от простого вывода. Даже если слово родилось как пренебрежительное, в языке права оно долго работало без всякой эмоции — примерно как «чернь» в значении «податное население» или позднейшее «мужик» в переписных книгах. Юридический документ не бранится, он классифицирует.
Пять гривен за смерда
Главный источник по теме — Русская Правда. В Краткой редакции есть статья, над которой историки бьются полтора столетия: «А в смерде и в холопе 5 гривен». Пять гривен — это штраф, в восемь раз меньший, чем сорокагривенная вира за убийство свободного «мужа».
Читать статью можно двумя способами, и от выбора зависит вся картина древнерусского общества. Первый: смерд стоит в одном ряду с холопом, то есть это человек зависимый, неполноправный. Второй: речь идёт о «смердьем холопе» — то есть о холопе, принадлежащем смерду, и тогда сам смерд из статьи вообще выпадает, оставаясь свободным.
Пространная редакция добавляет деталей. Если смерд умирал, не оставив сыновей, его имущество — «задница», как выразительно называли наследство в Древней Руси, — отходило князю; незамужним дочерям полагалось лишь выделить часть. Для бояр и дружинников порядок был иной: их наследство доставалось дочерям. Особая связь смерда с князем здесь очевидна — вопрос лишь в том, какова её природа.
Лошадь смерда как государственное дело
Летопись даёт то, чего не даёт закон, — интонацию. Под 1103 годом Повесть временных лет описывает Долобский съезд: Владимир Мономах уговаривает Святополка идти в поход на половцев, а дружина возражает — весна, не время отрывать смердов от пашни и губить их лошадей. Ответ Мономаха стал хрестоматийным: дружине жаль смердьей лошади, а не жаль самого смерда, которого половец убьёт стрелой, пашню разграбит, семью уведёт в полон.
Показательно тут всё. Смерд — пахарь, у него есть лошадь, хозяйство, семья. О нём говорят на княжеском съезде как о ресурсе, который надо беречь. И при этом никому не приходит в голову спросить его самого.
Другой эпизод — 1071 год, подавление восстания волхвов на Белоозере. Воевода Ян Вышатич требует выдать зачинщиков на том основании, что они «смерды» его князя, — то есть люди, находящиеся под княжеской юрисдикцией и платящие дань, а стало быть, отвечающие перед княжеской властью, а не перед общиной.
Кем же были смерды?
Борис Греков, чья «Киевская Русь» на десятилетия определила школьный и вузовский канон, видел в смердах основную массу крестьянства, постепенно попадающую в феодальную зависимость. Серафим Юшков возражал: смерды — не всё крестьянство, а особая, сравнительно узкая категория полусвободных людей, сидящих на княжеской земле. Игорь Фроянов предложил третью схему: смерды — это данники государства, причём он различал «внутренних» смердов, живших на Руси, и «внешних» — покорённые племена, обложенные данью. Михаил Свердлов в работах о генезисе древнерусского общества вернулся к пониманию смердов как лично свободных крестьян-общинников, обязанных государству данью и повинностями.
Консенсуса нет до сих пор, и честный автор обязан это признать. Твёрдо можно сказать три вещи: смерд — сельский житель и пахарь; он лично свободен, но его свобода урезана особыми обязательствами перед князем; его правовой статус ниже статуса горожанина и дружинника. Всё остальное — реконструкции.
Новгородская живучесть термина
В Северо-Западной Руси слово держалось в деловом языке дольше всего. Договоры Новгорода с приглашаемыми князьями — а их сохранилась целая серия начиная с XIII века — из раза в раз повторяют условие: князю не принимать смердов в закладни, то есть не переманивать новгородских податных людей под свою руку. Смерд здесь — чёткий фискальный статус: человек, который «тянет» повинности в пользу Новгорода.
Псков и вовсе довёл дело до политического кризиса. В 1480-е годы город потрясла долгая смута вокруг «смердьей грамоты» — документа, регулировавшего повинности псковских смердов. Конфликт между городскими концами, смердами и великокняжеской властью тянулся годами и потребовал вмешательства Москвы. Для нашей темы важно одно: в конце XV века «смерд» на Северо-Западе — всё ещё не ругательство, а строка в налоговой ведомости.
Как термин стал плевком
Перелом происходит в московский период, и механика его понятна. В Москве податное сельское население называли иначе — христиане, откуда вышло слово «крестьяне», позже — тяглые люди. Старый термин, потеряв юридическое содержание, сохранил только социальную окраску: низкий, подлый — в исходном смысле «простого рода» — человек.
А слово, обозначающее низкий статус, неизбежно становится оружием. Уже переписка Грозного показывает готовый результат: «смерд» у царя — универсальное уничижение, применимое хоть к беглому боярину, хоть к иноземному королю. В XVII веке слово живёт в челобитных и судных делах именно как оскорбление, за которое можно взыскать бесчестье. Даль в середине XIX века фиксирует финал эволюции: смерд — «человек из черни», мужик, при этом слово ощущается как обидное и устарелое одновременно.
Последнюю точку поставила литература. Достоевский, называя лакея в «Братьях Карамазовых» Смердяковым, рассчитывал на читателя, который слышит в фамилии сразу всё: и «смерда», и «смердеть», и вековое презрение, спрессованное в три слога.
