Что писали в своих воспоминаниях немцы, которых провели строем по Москве в 1944 году
17 июля 1944 года по улицам Москвы прошли 57 600 немецких военнопленных — солдат, офицеров и генералов, захваченных Красной армией в ходе операции «Багратион». За две недели боёв в Белоруссии группа армий «Центр» была практически уничтожена: убитыми и пленными вермахт потерял около 400 тысяч человек. Советскому руководству хотелось наглядно показать масштаб победы — и собственному населению, и западным союзникам, которые, по некоторым данным, сомневались в реальности таких цифр.
Операцию проводило НКВД. Ей дали кодовое название «Большой вальс» — по имени популярного голливудского музыкального фильма о Иоганне Штраусе, незадолго до того показанного в Москве. Инициатива приписывается Лаврентию Берии, а Сталин, по свидетельствам современников, поставил два условия: москвичи должны получить «моральное удовлетворение» от зрелища поверженного врага — но без насилия и издевательств. «Победитель должен быть великодушен», — якобы сказал генсек.
Первые эшелоны с пленными начали прибывать в Москву 14 июля. За трое суток — 25 составов, более тысячи вагонов. Людей размещали на московском ипподроме и стадионе «Динамо». Перед отправкой каждый пленный прошёл медосмотр: в Москву взяли только здоровых и способных передвигаться самостоятельно — примерно треть от общего числа захваченных. Пожарные команды привезли воду, но её хватало только для питья. Умыться почти никому не довелось — и это было частью замысла: пленные не должны были выглядеть слишком браво.
«Думали, что на казнь»
Самое поразительное в воспоминаниях немецких пленных — их глубочайший страх, который они испытали ещё до марша. Когда эшелоны прибыли в Москву, многие были уверены, что их привезли для массовой публичной казни. Рядовой вермахта Карл Хельмут, вернувшись в Германию, писал: «Мы думали, что нас готовят к показательному расстрелу!» Ранним утром 17 июля многие его сослуживцы мысленно прощались с родными. Страх усиливала неизвестность: пленные не знали, в каком городе находятся и что их ждёт.
Среди солдат ходили слухи один зловещее другого. Одна версия — их «пешком погонят в Сибирь», где все до единого замерзнут. О русских зимах немцы к тому времени знали не понаслышке. Другая — офицеров от генерала до полковника повесят, а рядовые будут смотреть. Третья — их просто отдадут на растерзание толпе, и москвичи разорвут их голыми руками за совершённые зверства.
Накануне, 16 июля, пленным выдали усиленный паёк — кашу, хлеб с салом. Многие восприняли это как подтверждение затянувшегося перехода. Зачем кормить перед казнью? Значит, предстоит дорога. Вечером того же дня привезли и генералов — двадцать одного человека, в полном составе. Их разместили отдельно.
Жаркий полдень на Садовом кольце
В 11 утра 17 июля пленных построили в колонны по 600 человек — по двадцать в шеренге. Авангард составили 19 генералов и шесть полковников в полной парадной форме, при орденах и знаках отличия. За ними — 1227 офицеров в порядке убывания старшинства. Потом — рядовые. Колонны двинулись по Ленинградскому шоссе, затем по улице Горького (ныне Тверская) до площади Маяковского, где маршрут разделился: одна часть пошла по часовой стрелке по Садовому кольцу к Курскому вокзалу, вторая — в противоположную сторону, к станции Канатчиково.
Уже через час после начала марша зрители были повсюду — на тротуарах, балконах, в окнах, на крышах трамваев и троллейбусов. Сработало сарафанное радио: московское радио передало о марше лишь утром, в кратком сообщении. Но к полудню центр города был заполнен десятками тысяч людей.
Внешний вид пленных был удручающим. Измученные, грязные, в рваной одежде, многие босиком. Некоторые — в одних подштанниках. Некоторые повязали головы женскими платками от солнца. Вместо котелков на поясах гремели пустые консервные банки. Асфальт к полудню размягчился от сорокаградусной жары — и тысячи босых ног ступали по раскалённому покрытию.
Немецкий солдат Ханс Зимер вспоминал позже: «Я шёл в рейтузах, в разбитых сапогах, на которых оставалась ещё одна шпора, в окровавленной рваной рубахе. Некоторые пленные маршировали в подштанниках, почти у всех на лицах были трёхнедельные бороды. К полудню температура достигла 40 градусов, и асфальт на улице стал мягким. Тысячи пленных шли босиком, или в одних портянках, или в парусиновых тапках. При ходьбе они испытывали адские муки».
«Поносный марш»
Тот самый усиленный паёк с салом, выданный накануне, сыграл с пленными жестокую шутку. Истощённые многомесячным голодом желудки не выдержали обильной жирной пищи. У многих началось сильное расстройство. Выходить из строя было строжайше запрещено под страхом расстрела — и людям приходилось справлять нужду прямо на ходу, в мундиры.
Именно поэтому за колоннами следовали поливальные машины. В советской пропаганде это объяснялось символическим «смыванием нацистской грязи с земли». Но сами участники событий знали причину: улицы пришлось отмывать от отходов жизнедеятельности пленных. Москвичи прозвали шествие «поносным маршем». Некоторые немецкие ветераны позже усматривали в этом коварство русских — мол, специально накормили жирной кашей, чтобы унизить. Но скорее всего, организаторы просто хотели, чтобы пленные не падали от голода по дороге.
Тишина, которая пугала сильнее криков
Немецкий ефрейтор Карл Хофман так описывал свои ощущения: «На жарких улицах Москвы мы испытывали смешанные чувства. Это всё равно что после триумфа упасть на самое дно. Но главным чувством было всеобщее оцепенение. Даже голод притупился, хотелось только пить. Разговаривали мало и тихо».
Поразительнее всего для пленных было поведение москвичей. Бывший советский переводчик Валентин Бережков, работавший с Молотовым и Сталиным, спустя годы встречался в Западной Германии с участниками того марша. Все они, по его словам, «неизменно говорили, что были поражены выдержкой и спокойствием москвичей, наблюдавших за ними». Пленные ждали растерзания — а столкнулись с молчанием.
Борис Полевой, корреспондент «Правды», писал в очерке «Они увидели Москву»: «Москвичи были исключительно дисциплинированы. Взгляды их были полны презрения и ненависти, но лишь изредка слышались в толпе выкрики». Леонид Леонов в том же номере «Правды» добавил: «Брезгливое молчание стояло на улицах Москвы, насыщенных шарканьем ста с лишком тысяч ног».
Изредка тишину нарушали голоса. Кто-то кричал: «Смерть Гитлеру!», «Смерть фашизму!» — или иронично: «Довоевались!» Мальчишки забрасывали пленных картофелинами. Кто-то запустил старым башмаком. На углу площади Маяковского высокая худая женщина рванулась к офицерской колонне с криком «Убийцы проклятые!» — десятки рук её остановили. Немцы убили у неё в Смоленске всю семью сына: невестку и троих внучат.
Но были и другие голоса. Старая женщина бормотала: «Такие же, как наши бедные дети… И кто же погнал их на войну». Другая москвичка вспоминала спустя десятилетия: «Сначала было любопытство, а потом я видела, что многие плакали. То ли от счастья, что кончилась эта война, то ли жалко их было. Смешанное чувство».
Генералы на мостовую
Особую ненависть толпы вызвали генералы. Они шли первыми, в парадных мундирах, при всех орденах, с золотым шитьём и чёрными крестами. Берия специально распорядился не переодевать их — чтобы контраст с оборванными рядовыми был как можно сильнее. Именно в генералов летели плевки и гнилая картошка.
Среди авангарда шагал генерал-лейтенант Винценц Мюллер — командир 12-го армейского корпуса, который после бегства командующего 4-й армией фон Типпельскирха возглавил окружённые под Минском войска и 8 июля приказал им капитулировать. Мюллер позже вступил в Национальный комитет «Свободная Германия» и Союз германских офицеров, а после войны сделал карьеру в ГДР, став генерал-лейтанантом Национальной народной армии. Он оставил неоконченные мемуары «Я нашёл подлинную родину», где писал: «Основной урок, который мы, немцы, должны извлечь из нашего позорного поражения: народ должен навсегда лишать власти людей, которые стремятся к военным авантюрам». В 1958 году Мюллера отправили в отставку — вскрылась его причастность к массовым расстрелам советских военнопленных и мирных жителей в Артёмовске. В 1961 году он покончил с собой, выбросившись из окна.
Другой генерал — Готфрид фон Эрдмансдорф, комендант Могилёва, — был позже признан виновным в военных преступлениях и повешен. Адольф Гаман, комендант Бобруйска, разделил ту же участь.
Французы в колонне
Среди пленных была и колонна французов — коллаборационистов, призванных в вермахт насильно. Они прицепили к курткам подобие трёхцветных кокард. Поравнявшись с генералом Сражающейся Франции Эрнестом Пети, наблюдавшим за маршем с грузовика, они принялись кричать: «Вив ля Франс, мой генерал! Мы не были добровольцами! Нас призвали насильно!» Пети, занимавшийся освобождением таких вот «мальгре-ну» — «против нашей воли» — сплюнул и сказал сквозь зубы: «Мерзавцы! Кто не хотел, тот с нами».
После марша
К семи часам вечера все пленные были размещены по вагонам на Курском вокзале и станции Канатчиково и отправлены в лагеря. Четверым отставшим оказали медицинскую помощь. Генералов отвезли в Бутырскую тюрьму, где им предложили публично присоединиться к антифашистскому движению. Советские кинематографисты сняли документальный фильм, в котором отдельно представили каждого генерала — потом этот фильм крутили во всех кинотеатрах страны.
Берхард Браун, ещё один участник марша, позже рассказывал Бережкову, что не испытывал унижения: «Каждый был солдатом, и просто выполнял приказ конвоира. Мы смотрели на русских. Они — на нас». Но Хофман, напротив, писал о «глубоком оцепенении» и о том, что «после триумфа упасть на самое дно» — именно так он определял своё состояние.
У многих в тот день, по их собственным признаниям, впервые мелькнула мысль о возвращении домой. Появилась надежда: раз их не убили на месте, раз толпа не растерзала — значит, война для них заканчивается. И «царство Гитлера», в котором многим было некомфортно, тоже заканчивается. «Не одному мне тогда пришла в голову надежда, что я могу уцелеть», — писал Хофман.
Основная масса солдат и офицеров отправилась в лагеря для военнопленных, откуда их освобождали вплоть до 1950-х годов. Некоторые, как Мюллер и генерал Рудольф Бамлер, вступили в просоветские антифашистские организации и сделали послевоенную карьеру в ГДР. Другие были осуждены за военные преступления. Большинство — тихо вернулись домой и старались не привлекать внимания.
Вечером 17 июля в Москве, по свидетельствам очевидцев, были танцы. До победы оставалось ещё одиннадцать месяцев — но в ней после увиденного уже никто не сомневался.
