Ровно до тех пор, пока немцы не столкнулись с ними лицом к лицу, нацистская пропаганда рисовала их жалкими и отсталыми. «Один европейский воин стоит десяти русских» — этот постулат внушали солдатам вермахта перед вторжением. Однако реальность первых же недель войны смешала все карты.
Как британский историк Роберт Кершоу в книге «1941 год глазами немцев» показал: когда солдаты вермахта умирали не от пуль, а от ужаса перед волей противника, на смену нацистским лозунгам пришли совсем другие слова. В армии появилась мрачная поговорка: «Лучше три французских кампании, чем одна русская». Что же поражало завоевателей Европы, когда они столкнулись с красноармейцами?
И один в поле воин
Привыкшие к стремительному маршу по Европе, немецкие офицеры быстро поняли: эта война будет иной. Их шокировало то, что они называли «сумасшедшим русским упорством». Русские не просто сопротивлялись — они вступали в бой там, где, по всем военным канонам, победа была невозможна.
Особенно поражали случаи, когда красноармейцы бились в полном одиночестве. 17 июля 1941 года под белорусским Кричевом старший сержант Николай Сиротинин два с половиной часа удерживал колонну немецкой бронетехники — один, с артиллерийским орудием. Он выпустил почти 60 снарядов, уничтожив 10 танков и бронетранспортеров. Даже убив его, немцы похоронили героя с воинскими почестями.
А вот запись из дневника майора Нойхофа: батальон из 800 человек неожиданно был обстрелян... отрядом из пяти красноармейцев. Комментарий немца: «Это чистейшее самоубийство, атаковать батальон пятеркой бойцов!» Искренне не понимая, зачем это делать, гитлеровцы столкнулись с логикой, где слово «невозможно» просто отсутствовало.
Фанатики до последнего патрона
Начальник генштаба сухопутных войск вермахта Франц Гальдер в своём дневнике сделал мрачное наблюдение: русские крайне редко сдаются в плен, проявляя неистовое упорство даже перед превосходящими силами противника. Жертвенность у них в крови.
Такая стойкость ставила вермахт в тупик. Один немецкий солдат писал домой 8 июля 1941 года: «Я сам видел, как они не двигались с места под сильнейшим артиллерийским огнём. Брешь тотчас заполнялась новыми рядами. Это звучит неправдоподобно, но я это видел часто своими глазами». В письме от 25 октября 1941 года другой солдат признавал: «В этом походе многие жалели, что Россия — не Польша и не Франция, и нет врага более сильного, чем русские».
Русская зима как оружие
Форма вермахта, сшитая в мастерских Хуго Босса, была образцом стиля. Но она совершенно не годилась для русской зимы. В то время как элегантные немецкие шинели превращались в ледяную корку, красноармейцы были одеты в ватники и телогрейки — неказистые, зато спасавшие жизнь.
Обер-лейтенант Эккехард Маурер вспоминал: «Я был просто взбешен. У нас не было ни рукавиц, ни зимних сапог, ничего, что могло бы спасти от этого холода». Немцы смотрели на советских солдат с откровенной завистью, а пленные зимой 1941-го жаловались, что вместо тёплых вещей получили лишь бумажные перчатки.
«Да, я сдаюсь... Нет, я пошутил»
Отдельная глава немецких мемуаров посвящена тактике, которую они просто не могли понять. Фельдмаршал Манштейн в своих воспоминаниях описывал такое: советские солдаты поднимали руки, показывая, что сдаются, а когда немцы подходили, вновь хватались за оружие. Или раненый симулировал смерть, а потом стрелял в спину.
В письмах солдат вермахта проскальзывали нотки отчаяния. К декабрю 1941 года они писали домой: «Русские победить невозможно... Я уже потерял все надежды возвратиться домой и остаться в живых. Каждый немецкий солдат найдёт себе здесь могилу».
Красная Армия в глазах немцев оказалась вовсе не тем противником, которого им обещали. Недооценка её стойкости, презрение к «недочеловекам», как их называла пропаганда, обернулись шоком и сокрушительным поражением вермахта под Москвой. Фельдмаршал Клейст подвёл итог: «Русские с самого начала показали себя как первоклассные воины». И это признание побеждённого стоит любых победных реляций.
