22 июня 1941 года около четырёх часов утра посол Германии в СССР граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург вручил Вячеславу Молотову ноту об объявлении войны. В этот же момент в Берлине, на Унтер-ден-Линден, в здании советского посольства происходила зеркальная сцена: статс-секретарь германского МИДа Эрнст фон Вайцзеккер вызвал к себе временного поверенного в делах СССР Валентина Бережкова и зачитал ему то же самое заявление. С этого момента сотни советских граждан — дипломаты, торгпреды, журналисты, члены их семей — оказались на территории государства, только что объявившего им войну. Их судьба сложилась драматично, и до возвращения на родину им предстояло пройти через полтора месяца изоляции, унижений и неопределённости.
Утро 22 июня в Берлине
Подробное описание тех часов оставил сам Валентин Бережков — переводчик и второй секретарь посольства, который позднее, уже в качестве референта Сталина, переводил на встречах "большой тройки". В мемуарах "С дипломатической миссией в Берлин, 1940–1941" и "Страницы дипломатической истории" он рассказал, как в ночь на 22 июня его несколько раз вызывали в германский МИД — внезапно срочно, без объяснения причин. Когда Бережков наконец попал к Вайцзеккеру, тот зачитал ноту: германское правительство расценивает сосредоточение советских войск у границы как угрозу и принимает контрмеры.
В этот момент посол Владимир Деканозов (бывший заместитель Молотова, фигура неоднозначная — выдвиженец Берии, расстрелянный вместе с ним в 1953 году) находился в посольстве. Известие о войне его потрясло: ещё накануне он направлял в Москву донесения, относясь к слухам о нападении с заметным скепсисом — как, впрочем, и сам Сталин.
Уже через несколько часов после объявления войны здание посольства на Унтер-ден-Линден было оцеплено эсэсовцами. Телефонная связь отключена, выход на улицу запрещён, окна предписано не открывать. Радиоприёмники изъяли. Связи с Москвой не было — шифровальная аппаратура была уничтожена сотрудниками посольства самостоятельно, как только стало известно о начале войны.
Изоляция и допросы
Положение людей внутри посольства быстро превратилось в полузаключение. Помимо дипломатов, в здании оказались сотрудники торгпредства, представители ТАСС, корреспонденты "Известий" и "Правды", члены семей — всего, по разным оценкам, около 130–140 человек. Среди интернированных были и советские граждане, работавшие в других городах рейха: их свозили в Берлин в течение нескольких дней.
Сложнее всего пришлось тем, кто работал на территории Германии не в самом Берлине. Часть советских сотрудников торговых представительств в портах — Гамбурге, Штеттине — была задержана прямо на рабочих местах. По воспоминаниям выживших, гестапо проводило обыски, изымало документы, некоторых сотрудников допрашивали. Известны случаи рукоприкладства — особенно по отношению к представителям торгового флота: советские суда, оказавшиеся в немецких портах в момент объявления войны, были захвачены, а их экипажи интернированы.
Особенно тяжёлая участь постигла генерального консула в Кёнигсберге и сотрудников ряда консульств в оккупированных Германией странах Европы. Их арестовали и содержали отдельно от берлинской группы — в условиях значительно более жёстких. Об этом свидетельствует, в частности, исследование историка Сергея Случа, занимавшегося советско-германскими отношениями накануне войны.
Переговоры об обмене.
С первых же дней после объявления войны встал вопрос об обмене дипломатическими представительствами. По нормам международного права (а Германия и СССР формально оставались участниками международных конвенций о дипломатических отношениях) дипломаты воюющих сторон подлежали возвращению на родину через нейтральную страну.
Переговоры об обмене вели по дипломатическим каналам через Швецию и Болгарию — последняя на тот момент ещё формально не воевала с СССР. Со стороны нейтралов посредником выступал прежде всего шведский МИД: интересы СССР в Германии представляло посольство Швеции, интересы Германии в СССР — также шведская дипмиссия.
Переговоры шли непросто. Германская сторона, по свидетельству участников событий, специально затягивала процесс, пытаясь выторговать у Москвы согласие на обмен большего числа своих граждан. Кроме того, немцы настаивали, чтобы в обмен входили не только дипломаты, но и значительное число "фольксдойче" — этнических немцев из СССР, желавших выехать в рейх.
В Москве тем временем интернировали сотрудников германского посольства во главе с послом Шуленбургом. Их содержали в относительно сносных условиях в нескольких особняках, хотя без права свободного передвижения. Любопытная деталь: сам Шуленбург, как известно из послевоенных документов, был противником войны с СССР и впоследствии оказался косвенно связан с заговором против Гитлера 20 июля 1944 года, за что был казнён.
Условия содержания в Берлине
Свидетельства интернированных совпадают в главном: первые дни содержания в посольстве были тяжёлыми, прежде всего психологически. Никто не знал, что происходит на фронте, какова обстановка в Москве, не пострадали ли близкие. Немецкая пропаганда через громкоговорители, установленные у здания, транслировала сводки о "сокрушительных победах" вермахта — о падении Минска, продвижении к Смоленску, гигантских потерях Красной армии. Многое в этих сводках оказалось правдой, что усиливало подавленность.
Продовольствия не хватало: запасы посольства быстро таяли, а немецкая администрация поставляла продукты с задержками и в скудных количествах. По воспоминаниям Бережкова, питались главным образом крупой, картофелем, иногда выдавали хлеб с примесями. Жара того лета и закрытые окна делали обстановку особенно гнетущей.
Несколько раз в посольство приезжали представители германского МИДа и шведского посольства — оформляли списки интернированных, согласовывали условия их перевозки. Сам факт того, что внешний мир о них помнит, поддерживал людей.
Дальнейшие судьбы интернированных сложились по-разному. Большинство дипломатов вернулось в систему НКИД и продолжило работу — кто-то на тыловых направлениях, кто-то на новых дипломатических постах в союзных государствах.
Валентин Бережков, благодаря своему великолепному знанию немецкого и английского, был замечен лично Сталиным и вскоре стал его личным переводчиком — в этом качестве он переводил на Тегеранской и Ялтинской конференциях, был свидетелем встреч с Черчиллем и Рузвельтом. Свои воспоминания он опубликовал уже в перестроечные годы.
Посол Деканозов вернулся в наркомат, продолжал работу в высших эшелонах внешнеполитического ведомства, оставался в орбите Берии. После смерти Сталина и ареста Берии в 1953 году Деканозов был арестован и расстрелян по одному с ним делу.
Для торговых представителей и сотрудников консульств возвращение часто означало проверку особыми органами — стандартная процедура для всех, кто побывал в плену или на территории противника. Большинство проверки прошло, но известны случаи репрессий — особенно в отношении тех, кто долго работал в Германии и был знаком с антисоветски настроенными эмигрантскими кругами.
История советских дипломатов в Германии летом 1941 года — относительно малоизвестный эпизод начала войны, но он любопытен тем, что показывает: даже в условиях тотального столкновения двух режимов сохранялась хрупкая ткань международного права. И именно эта ткань позволила сотням людей вернуться домой — пусть в страну, уже горящую в самой страшной войне её истории.
