К февралю 1917 года императора охраняли несколько тысяч человек: казаки Собственного конвоя, стрелки Сводного пехотного полка, чины Дворцовой полиции, Железнодорожный полк, матросы Гвардейского экипажа. Это была самая отборная часть русской армии — рослые, грамотные, проверенные. Через три недели после отречения от этой машины не осталось почти ничего, а через полтора года одни её ветераны воевали за белых, другие сидели в подвалах ЧК, третьи ушли в эмиграцию. Проследим, как это произошло.
8 марта, Могилёв: прощание
Последняя запись о конвое в дневнике Николая II сделана 8 марта 1917 года, в день, когда он покидал Ставку. «Дома прощался с офицерами и казаками Конвоя и Сводного полка — сердце у меня чуть не разорвалось!» Фраза без всякой стилизации: ни до, ни после Николай не позволял себе в дневнике такой открытой эмоции. За шесть дней до этого он написал известное «кругом измена, и трусость, и обман» — и конвой с полком в этом списке не значились.
На тот момент обе части формально ещё существовали. Командир конвоя граф Александр Граббе, дворцовый комендант Владимир Воейков, командир Сводного полка генерал Ресин — все были при своих должностях. Но императора у них уже не было: вечером того же дня его увезли в Царское Село под конвоем думских комиссаров, а в Царском его ждала не собственная охрана, а караул революционного гарнизона.
Гвардейский экипаж: первыми к Думе
Начало распада пришлось не на казаков, а на моряков. Гвардейский экипаж, охранявший императорскую семью в Царском Селе, уже 1 марта пришёл к Таврическому дворцу во главе со своим шефом — великим князем Кириллом Владимировичем, двоюродным братом царя. Эпизод известен по десяткам свидетельств: экипаж в полном составе, с оркестром, заявил о лояльности Думе ещё до того, как отречение было подписано. Императрица, остававшаяся во дворце с больными детьми, узнала об этом в тот же день. Никакого боя, никакой измены в уголовном смысле — просто часть ушла от того, кого охраняла, к тем, кто казался будущей властью.
Конвой: депутация и расформирование
С конвоем всё было сложнее. Часть сотен находилась в Могилёве при императоре, часть — в Царском Селе. В первые дни марта петроградские газеты сообщили, что депутация конвоя явилась в Думу — и эту новость много лет потом использовали как доказательство, что даже «царские казаки» отвернулись от царя. Николай Галушкин, офицер конвоя и его историк, в книге «Собственный Его Императорского Величества Конвой» подробно разбирает этот эпизод и настаивает: депутацию послали не с просьбой арестовать офицеров, как писали газеты, а чтобы выяснить, что вообще происходит и какой статус у части теперь. Правда, видимо, посередине: конвой не бунтовал, но и защищать императора силой никто не собирался — ни приказа, ни возможности для этого не было.
Дальше события шли быстро. Графа Граббе отстранили. Часть переименовали в Конвой Верховного главнокомандующего, и несколько месяцев казаки охраняли уже Ставку — сначала Алексеева, потом Брусилова и Корнилова. Осенью 1917 года конвой разделили по территориальному признаку на Кубанский и Терский гвардейские дивизионы и отправили по домам. Гвардейские казаки вернулись в станицы как раз к началу Гражданской войны, и в 1918 году из них сформировали дивизионы в Добровольческой армии. Дошли до Новороссийска и Крыма, эвакуировались, в эмиграции собрали полковое объединение, издавали сборники и собирались на полковой праздник до середины 1960-х годов. Книга Галушкина, вышедшая в Сан-Франциско в 1961 году, — последний документ этой истории.
Сводный полк и Дворцовая полиция
Собственный Его Величества Сводный пехотный полк — отборные стрелки, набранные из всех гвардейских частей, — нёс внешнюю охрану дворцов. После отречения его участь решилась за несколько дней: караулы в Царском Селе сменили роты царскосельского гарнизона, а полк, лишённый единственной функции, расформировали весной 1917 года. Солдат распределили по частям действующей армии. Та же судьба постигла Собственный Его Величества Железнодорожный полк, охранявший императорские поезда: без поездов он стал не нужен.
Дворцовая полиция — несколько сотен человек в штатском, отвечавших за негласную охрану и проверку посетителей, — исчезла раньше всех. 4 марта Временное правительство постановлением упразднило Департамент полиции и Отдельный корпус жандармов, и дворцовая полиция попала под тот же удар. Её начальника полковника Бориса Герарди арестовали. О его дальнейшей судьбе надёжные данные обрывочны; по ряду свидетельств, он погиб в 1918 году в ходе красного террора.
Дворцовый комендант
Генерал-майор Владимир Воейков, дворцовый комендант, отвечал за всю систему охраны в целом. Его арестовали в первые дни революции, обвиняли в самых разных вещах — от «распутинщины» до организации Петроградского «Минеральных вод», — и отправили в Петропавловскую крепость, где он сидел вместе с другими царскими министрами. Осенью 1917-го его перевели в больницу, откуда он сумел уйти, а затем выбраться в Финляндию. В эмиграции Воейков написал воспоминания «С царём и без царя» — книгу злую, субъективную, но ценную именно тем, что автор видел систему охраны изнутри и знал, как она должна была работать и почему не сработала. Умер в Хельсинки в 1947 году.
Новая охрана: царскосельские стрелки
Параллельно с распадом старой охраны возникла новая — и у неё оказалась самая драматичная судьба. По приказу Корнилова, командовавшего Петроградским округом, охрану арестованной семьи в Александровском дворце поручили солдатам 1-го, 2-го и 4-го стрелковых полков царскосельского гарнизона. Начальником караула и комендантом назначили полковника Евгения Кобылинского, фронтового офицера, несколько раз раненного.
Когда в августе 1917-го семью отправили в Тобольск, Кобылинский сформировал из тех же стрелков Отряд особого назначения — около трёхсот тридцати солдат и семь офицеров. Это были не придворные, а окопники, многие из них — георгиевские кавалеры. Отношения с ними складывались странно: солдатский комитет митинговал, требовал снять с офицеров погоны, запрещал Николаю ходить в церковь, — и одновременно отдельные солдаты играли с царевичем, помогали пилить дрова и жалели семью открыто. Пьер Жильяр, воспитатель наследника, описывает это двоение подробно: один и тот же отряд мог утром устроить обыск, а вечером часовой тайком передавал детям новости.
Кобылинский держался до конца. Николай сказал ему — по словам самого Кобылинского, записанным следователем Николаем Соколовым: «Евгений Степанович, вы мой последний друг». В апреле 1918 года, когда комиссар Яковлев увёз Николая в Екатеринбург, часть отряда сопровождала царя, но у Ипатьевского дома её разоружили и отправили обратно. Там семью приняла уже совсем другая охрана — из рабочих Сысертского завода и фабрики братьев Злоказовых.
Что стало с последними
Кобылинский в Гражданскую воевал у Колчака, дал показания Соколову, потом остался в Советской России. В 1927 году его арестовали и расстреляли в Москве. Комиссар Временного правительства Василий Панкратов, бывший шлиссельбуржец, приставленный к семье в Тобольске, умер своей смертью в 1925 году, успев написать воспоминания «С царём в Тобольске». Пьер Жильяр вернулся в Швейцарию. Граббе умер в Америке в 1947-м.
Из нескольких тысяч человек, охранявших императора в феврале 1917 года, ни один не погиб, защищая его, — им просто не представился случай. Система охраны была рассчитана на покушение террориста, на толпу, на бомбу — но не на ситуацию, когда объект охраны сам снимает с себя власть, а государство, которому охрана присягала, перестаёт существовать. Как заметил Воейков, остававшиеся охранять царя люди были готовы умереть за него, но никто не объяснил им, кому теперь подчиняться. Это и стало ответом на вопрос, что стало с охраной: она не предала и не сопротивлялась — она растерялась вместе со страной.
