Он ходил в гетрах и бриджах, носил перстни и шляпу, без которой отказывался показываться на людях. А на одном из брелоков у него красовались череп и кости . В советском Ленинграде 1930-х такой вид вызывал как минимум недоумение. Но Даниила Хармса это устраивало. Эпатаж был его второй натурой. И когда за ним пришли чекисты, поэт не изменил себе. Он превратил допросы в театр абсурда. До тех пор, пока следователь не сдался сам.
Искусство ради искусства абсурда
К концу 1920-х Хармс (настоящая фамилия — Ювачёв) становится одним из главных скандалистов литературного Ленинграда. Вместе с Александром Введенским он основывает ОБЭРИУ — «Объединение реального искусства». Их манифест гласил: «Поэзия — это акт уничтожения банальных смыслов» .
На практике это выливалось в чтение «заумных» стихов, выходы в публику в невообразимых нарядах — например, в пиджаке с лацканами разной длины. А однажды на званом вечере Хармс просто снял штаны. Правда, под ними оказались еще одни .
Естественно, это привлекло внимание. В декабре 1931 года Хармса арестовали в первый раз. Дело, правда, было не столько в его чудачествах, сколько в разгроме детского отдела Госиздата. Но это не помешало поэту начать представление прямо в кабинете следователя.
Сцена первая: половик
Сохранились воспоминания художника Власова, который дружил с одним из следователей Хармса. Тот рассказывал :
Вызвали подследственного. Тот сел на стул, помолчал и с самым серьезным видом заявил, что нормальному течению допроса мешает… половик у порога. Следователь опешил. Но Хармс объяснил: силуэт опрашивающего проецируется не на дверь, а именно на этот коврик. Поэтому он отказывается отвечать на вопросы.
Следователь, видимо, решил, что проще выбросить помеху, чем спорить с сумасшедшим. Половик полетел вон. Но Хармс не успокоился. Эдакие сцены, по словам чекиста, происходили на каждом допросе. «Подследственный меня развлекает, и дело не идет», — пожаловался он в итоге и отказался вести допросы дальше .
Шизофрения как спасение
После ссылки в Курск, куда Хармса отправили вместо лагерей, он вернулся в Ленинград. Но передышка была недолгой. Летом 1941 года, когда вокруг города уже смыкалось блокадное кольцо, Хармса арестовали снова. На этот раз за «пораженческие и панические настроения» .
Формулировка в военное время означала расстрел. И Хармс решил сыграть ва-банк — он начал косить под сумасшедшего. Причем так талантливо, что его самого это, кажется, затянуло.
На допросах Хармс заявлял: он изобрел способ исправлять «погрешности», называя их «пекатум парвум». А шляпу он носит, чтобы скрывать свои мысли. Потому что без головного убора мысли становятся «наружными», их могут прочитать враги. Для верности он обвязывал голову тесемкой .
Тюремные врачи вынесли вердикт: шизофрения. Приговор Военного трибунала звучал мягко: направить в психиатрическую больницу на принудительное лечение . Расстрела удалось избежать.
Смерть в «Крестах»
Это спасение оказалось ловушкой. В блокадном Ленинграде, в тюремной больнице «Крестов», лекарств и еды практически не было. Психиатрическое отделение стало застенком, где люди умирали от истощения.
2 февраля 1942 года Даниила Хармса не стало .
Жена, Марина Малич, узнала об этом, когда пришла в тюрьму с передачей. Обессиленная, она три часа добиралась пешком по сугробам, неся за пазухой кусочек черного хлеба — невероятное сокровище для блокадного города. В окошко ей выкинули передачу обратно: «Нет его. Умер два дня назад» .
Зачем это всё было?
Биографы до сих пор спорят: Хармс действительно был психически нездоров или это была гениальная актерская работа, доведенная до предела? Скорее всего, второе. Перед арестом в 1941 году он ездил на могилу отца — бывшего народовольца, отсидевшего на каторге — и подолгу стоял там. Зачем? «Спрашивал совета».
Он знал, что палка о двух концах. В прошлый раз, в 1931-м, следователь просто плюнул на его выходки. В этот раз — врачи поверили в безумие. Но в итоге и то, и другое спасло ему жизнь лишь на несколько месяцев. Умер он все равно в тюрьме.
Однако история с половиком осталась в анналах как образец абсолютного, тотального абсурда, который этот странный человек противопоставил системе. Система сломала его тело, но в той комнате, где чекист вышвыривал коврик за дверь, маленькая победа осталась за поэтом.
