Встреча, которая стала началом конца
Поначалу всё было прекрасно. В 1962 году «Новый мир» напечатал «Один день Ивана Денисовича». Шаламов, сидевший на Колыме 14 лет, прочитал рассказ и воспрянул: наконец-то правда о лагерях прорвала цензурную плотину. Он написал Солженицыну восторженное письмо. Завязалась переписка, потом они встретились лично.
Казалось, союз единомышленников неминуем. Но Шаламов уже тогда, в первом же письме, сделал странную приписку, которая сейчас читается как зародыш будущей ссоры: а точно ли автор знает лагерь? У него там нет уголовников, нет вшей, зеки спят на матрасах с подушками, едят ложками... «Где этот чудный лагерь? — иронизировал Шаламов. — Хоть бы с годок там посидеть».
Разные дороги в ад
За плечами каждого был свой, особенный круг ада. Солженицын, математик по образованию, первые пять лет срока провел в «шарашке» — закрытом КБ, где интеллигенты работали, а не умирали от голода. Лишь потом его перевели в Степлаг (Казахстан). Всего он отсидел 8 лет. Вышел оттуда убежденным антисоветчиком, быстро встал в позу пророка и припал к корням православия.
Шаламов прошел Вишерский лагерь, потом Колыму. 14 лет, включая побег, повторный срок и работу на износ, после которой он до конца дней не мог согреться. В лагере он видел, как люди превращаются в пыль. И при этом — парадокс — он остался человеком революционных 20-х. Он не стал диссидентом, не поверил в западную помощь, не впустил в душу Бога. «Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить», — записал он в блокнот.
Религия как коммерческий проект
Столкновение двух мировоззрений произошло в разговоре о вере. Солженицын, примерявший тогу православного мыслителя, удивлялся: «Как это вы, Варлам Тихонович, и не верите в Бога?». Шаламов отвечал цитатой из Вольтера: не вижу потребности в такой гипотезе. И тут, по воспоминаниям Шаламова, Солженицын допустил роковую откровенность: «Да дело даже не в Боге. Писатель должен говорить языком христианской культуры. Только тогда он может добиться успеха на Западе».
Для Шаламова, сына священника, даже потерявшего веру, это прозвучало как пощечина. Религия — не инструмент пиара, а последняя правда. Или её отсутствие.
Тогда же состоялся другой разговор — о деньгах. Шаламов заметил, что пророк и учитель нации не должен брать гонорары за свою миссию. «Я немного взял», — ответил Солженицын. Шаламов записал в дневнике: «Вот буквальный ответ, позорный!».
С этого момента за Солженицыным в глазах автора «Колымских рассказов» закрепилось клеймо — «делец».
Главная ложь Солженицына
Шаламов отказался сотрудничать с Солженицыным в работе над «Архипелагом ГУЛАГ». Он прямо написал: я хочу сказать своё личное слово, а не появиться в тени такого дельца. И запретил использовать любые свои факты.
В чём же главная ложь? Шаламов не обвинял Солженицына в выдумках — тот действительно сидел. Но он обвинял его в лакировке, в смягчении ужаса. Для Шаламова лагерь — это абсолютное дно, где человек теряет всё, включая душу. Для Солженицына — это испытание, которое можно пережить и выйти с поднятой головой.
Когда Солженицын попытался примириться, заявив, что «правда на половине дороги между мной и Шаламовым», Варлам Тихонович отрезал окончательно: «Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма».
Солженицын стал символом борьбы. Шаламов остался в тени — с правдой, которую никто не хотел слышать в полном объёме. И с обидой на человека, который, по его мнению, эту правду удешевил.
