«Я не буду раскаиваться»
Первое письмо бывшего имама новому начальству было отправлено через несколько дней после прибытия в Калугу — в сентябре 1859 года. Оно адресовалось тому же Барятинскому, чьи войска только что стерли в пыль его горное государство.
«Государь совершенно успокоил меня, сказав, что я не буду раскаиваться в том, что покорился России», — пишет Шамиль.
Обратите внимание: он не говорит «сдался в плен». Он говорит «покорился». Разница тонкая, но важная. Ему не связали руки, его не бросили в каземат. С ним говорили как с равным — по крайней мере, так ему дали понять.
Год спустя, в августе 1860-го, тон становится еще теплее. Шамиль узнает, что Барятинский серьезно болен, и пишет почти по-родственному: «Нам стало так грустно и тяжело, как если бы был болен родной брат или любимый сын».
Человек, который еще вчера призывал к газавату, сегодня молится о здоровье царского фельдмаршала. Что это — лицемерие или искреннее потрясение от столкновения с другой реальностью?
Культура против сапога
Советские историки любили рисовать Шамиля борцом с «царизмом». Постсоветские — мучеником за веру. Но сам имам, оказавшись внутри России, увидел нечто, чего не мог разглядеть с горных троп.
Он ездил по стране. Смотрел на пароходы, поезда, телеграф. Заходил в огромные каменные храмы. И, говорят, удивлялся.
Версий о его «прозрении» много. Одна из самых живучих — байка про разговор с генералом. Мол, спросил Шамиль у русского военачальника: «Зачем вы пришли на нашу землю?» Тот ответил: «Несем вам высшую культуру и цивилизацию». Тогда имам показал генералу чистую ногу мусульманина, омытую перед молитвой, и грязную ногу русского солдата. Мол, вот вам и ваша культура.
История эта, скорее всего, выдумана позже. Но сам факт ее появления показателен. Шамилю приписывают сомнения в превосходстве Запада, но не отрицание силы.
В официальных письмах он рассуждает иначе. В 1861 году, благодаря царя за подарки и внимание, имам пишет: «От этой милости разрубились выи врагов моих и возрадовались сердца друзей моих».
То есть к тому моменту он уже четко разделил свои прежние убеждения и ту реальность, в которой оказался. Враги — это кто? Те, кто продолжает воевать? Или его собственное прошлое?
Главный вопрос о завещании
Самая популярная фраза, которую вешают на Шамиля как на знамя русско-кавказской дружбы, звучит так: «Если бы знал, никогда бы не воевал против русских». Так говорил он или нет?
Воспоминания современников и письма самого имама прямых доказательств не дают. Но косвенные — есть.
В 1866 году, ровно через семь лет после пленения, Шамиль приносит присягу на верность России вместе с сыновьями. Это не формальность. Для человека его воспитания и веры клятва — вещь абсолютная.
В тексте присяги, которую он просит принять, звучат слова: «Мой священный долг — внушить детям их обязанности перед Россией и её законными царями. Я завещаю им быть верными подданными Царя России, верно служить новому Отечеству».
«Новое Отечество» — это не слова побежденного, который просто ждет подачки. Так может говорить человек, который пересмотрел свою жизнь.
Честный взгляд из Медины
Шамиль умер в 1871 году в Медине, куда наконец-то съездил в хадж, как и обещал царь. До последнего дня он оставался мусульманином и имамом. Но при этом он запретил своим детям и внукам поднимать оружие против России.
Его сыновья носили офицерские погоны русской армии. Внук строил мечеть в Петербурге. Правнуки работали на московских заводах.
Что сказал бы сам Шамиль, окажись он сегодня в горах Дагестана или на улицах Грозного? Сказал бы, что ошибался? Или что сделал правильный выбор в тех обстоятельствах?
Доподлинно известно одно. В письмах, которые он отправлял из Калуги, нет ни слова ненависти к тем, с кем воевал. Там есть усталость, благодарность и, кажется, удивление от того, что враг оказался не чудовищем.
Именно это удивление, возможно, и есть главная фраза, которую Шамиль прошептал под конец жизни. Сожалел ли он о войне? Скорее всего, да. Хотя бы потому, что слишком дорогой оказалась цена за этот урок.
